Ночь тянулась бесконечно. Вэй Усянь то ходил кругами по маленькой комнате, то садился на кровать, крепко сжимая в пальцах Чэньцин. Под утро он всё-таки задремал, сидя и привалившись спиной к стене. Сон был коротким и тревожным.

Когда первые лучи солнца коснулись его лица, Вэй Усянь открыл глаза.

«Ты должен помнить, А-Сянь…»

«Я помню. Никогда не забывал» — мысленно ответил он сестре.

Чувство вины не было для него новым. Оно жило в нём всегда — привычное, как старый шрам. Но теперь оно проснулось с новой силой, словно кто-то провёл острым ножом по давно зажившей ране, рассекая плоть до самой кости.

Он умылся холодной водой, оделся и спустился вниз. Хозяин постоялого двора — пожилой мужчина с седой косичкой — молча поставил перед ним миску рисовой каши и чай. Еда казалась совершенно безвкусной, но Вэй Усянь заставил себя есть.

Расплатившись, он вышел на улицу и побрёл по узким улочкам Гусу как в тумане, почти ничего не замечая вокруг. Зайдя в чайную на берегу канала, он заказал сосуд «Улыбки Императора», сел у окна и стал смотреть на медленно плывущие по воде лодки.

«Каждый раз, когда я позволяю себе быть счастливым, она умирает снова».

Слова из сна жгли, как раскалённое железо. Вина поднялась тяжёлой волной, перехватив дыхание. Перед глазами вновь возникло её бледное лицо, кровь на белом платье и ласковая, бесконечно грустная улыбка.

«Стоило ли оно того, А-Сянь?».

Он не ответил. Ни вслух, ни про себя. Стоило. Не стоило. Какая теперь разница. Он здесь. Она там. А вино закончилось.

Вэй Усянь поднял руку, подзывая хозяина.

— Ещё один.

В горле болезненно сжалось. Когда он поднёс сосуд к губам, глаза защипало. Это было неожиданно и немного унизительно. Он быстро поставил вино на стол, провёл ладонью по лицу и отвернулся к окну.

— Ладно, — тихо сказал он, обращаясь неизвестно к кому. — Ладно.

Одним глотком допив вино, он бросил монеты на стол и вышел на улицу — туда, где было шумно, людно и никто не смотрел на него с бесконечной грустью и укором.

Некоторое время он стоял на берегу канала, глядя на тёмную воду. Завтра утром он вернётся в Облачные Глубины. Не потому, что боится. Просто здесь, в одиночестве, ему больше нечего делать.

Солнце уже клонилось к закату, когда Вэй Усянь вернулся на постоялый двор. Яблочко, завидев хозяина, сердито дёрнул ухом.

— Завтра возвращаемся домой, — тихо сообщил ему Вэй Усянь, положив ладонь между длинных ушей.

Яблочко отвернулся с видом глубоко оскорблённого существа.

— Вот и поговорили, — невесело усмехнулся Вэй Усянь и пошёл спать.

Он решил выехать на рассвете, чтобы успеть к похоронам. Хозяин молча кивнул, когда гость попросил разбудить его.

В комнате было тихо и душно. Вэй Усянь лёг, не раздеваясь, положил Чэньцин рядом с собой и закрыл глаза. Он надеялся, что хотя бы в эту ночь сон будет милосердным.

Но милосердия не было.

Цзян Чэн стоял на коленях, крепко прижимая к груди мёртвую сестру. Руки его дрожали, а лицо было искажено невыносимой болью и яростью. Он смотрел прямо на Вэй Усяня взглядом, полным тяжёлого невысказанного обвинения

«Ты можешь вернуть её», — зазвучал в голове холодный голос из храма.

Сердце Вэй Усяня пропустило удар. Холодная волна ужаса прокатилась по всему телу.

«Ты знаешь, что нужно делать».

— Нет!

«Ты уже делал это раньше. Чёрная флейта в твоих руках. Твоя сила. Твоя тьма».

— Нет!

«Сделай это, и она будет жить. Однажды ты уже пробудил разум в мёртвом теле».

Вэй Усянь с ужасом осознал, что часть него хочет верить, что можно исправить непоправимое. Дрожащими руками он поднёс к губам Чэньцин, пальцы привычно легли на отверстия.

«Просто сыграй. Ради брата, держащего её мёртвую на руках. Ради ребенка, оставшегося сиротой».

Внутри Вэй Усяня что-то надорвалось. Паника смешалась с жгучим стыдом. Он хотел закричать, отшвырнуть флейту, но тело не слушалось. Чёрные нити уже начали ползти по коже Цзян Яньли, а её глаза медленно наполнялись знакомой тьмой.

Он отшатнулся.

И проснулся.

Вэй Усянь резко сел на кровати. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.

— Нет… — хрипло выдохнул он, всхлипывая. — Нет, я не… я никогда…

Его взгляд упал на свою руку, сжимающую Чэньцин так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он с отвращением отбросил флейту, будто она была ядовитой змеей.

Вэй Усянь спрятал лицо в ладонях. Он знал, что никогда не сделал бы этого. Но от того что эта мысль вообще пришла к нему, пусть даже во сне и высказанная чужим голосом, ему стало невыносимо противно.

Он встал, быстро собрал вещи и, оставив на столе несколько монет, спустился во двор. Яблочко встретил его взглядом, который ясно говорил: «Я так и знал».

Через несколько минут они уже шли по тёмным, ещё спящим улицам Гусу в сторону гор.

Утро в Облачных Глубинах выдалось тихим и холодным. Яблочко, измотанный долгой ночной дорогой, плёлся медленно, каждым шагом выражая глубочайшее недовольство. Вэй Усянь не торопил его. Он сидел в седле, ссутулившись, — усталость трёх бессонных ночей тяжёлым грузом давила на плечи.

У ворот он спрыгнул с осла и передал поводья дежурному адепту. Тот увёл Яблочко в конюшню, не задавая вопросов.

Первым делом Вэй Усянь хотел найти Лань Чжаня. Просто показаться ему на глаза, чтобы в этот и без того тяжёлый день тот не тревожился лишний раз. Он направился было к Цзинши, но на полпути понял, что вряд ли застанет его там, и свернул в сторону Главного зала.

Двери зала были широко распахнуты. В центре стоял гроб, накрытый знаменем клана и утопающий в белых цветах. Адепты тихо расставляли последние подношения, завершая приготовления к погребальной церемонии.

Лань Чжань стоял у гроба спиной к входу, одетый в траурные одежды, и негромко говорил с распорядителем. Со стороны он казался, как всегда, спокойным и собранным, но Вэй Усянь сразу заметил, как напряжена его обычно безупречно ровная спина.

Он вошёл в зал. Лань Чжань обернулся почти сразу, словно почувствовал его присутствие. Он сделал несколько быстрых шагов навстречу и остановился, глядя на Вэй Усяня долгим, пронизывающим взглядом.

Вэй Усянь почувствовал себя прозрачным. Эти светлые глаза, казалось, видели всё: и бессонные ночи, и кошмары, и холодок, который до сих пор пульсировал где-то глубоко в груди. Он первым отвёл взгляд, посмотрев куда-то в сторону.

— Вэй Ин.

Лань Чжань говорил тихо, но в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Вэй Усянь снова невольно посмотрел ему в глаза.

— Ты бледен, — произнёс Лань Чжань. — Не спал?

— Просто устал с дороги. Я в порядке.

Лань Чжань смотрел на него ещё несколько секунд — так, как смотрят на человека, которому не верят, но не хотят спорить прямо сейчас.

— До церемонии ещё несколько часов. Отдыхай.

Лань Чжань развернулся и вернулся к распорядителю.

Вэй Усянь смотрел ему в спину, чувствуя, как внутри всё сжимается.

После того, что он пережил этой ночью, просто пойти и лечь спать он не мог. Вместо этого он свернул в тихую боковую аллею, ведущую к павильонам старших учеников.

Сычжуя он нашёл возле одного из них. Юноша сидел на каменной скамье и рассеянно перебирал струны гуциня.

«Вылитый Лань Чжань», — невольно подумал Вэй Усянь и окликнул его:

— А-Юань!

Лань Сычжуй поднял голову, и его лицо тут же озарилось искренней светлой улыбкой.

— Учитель Вэй, вы вернулись! — он отложил гуцинь и бросился ему на шею.

— Полегче, дитя. Однажды ты меня задушишь, — рассмеялся Вэй Усянь и мысленно добавил: «Если Лань Чжань не сделает этого раньше».

— Простите, учитель Вэй. Вы… выглядите усталым.

— Не бери в голову, — Вэй Усянь помолчал, подбирая слова, — Могу я тебя кое о чем попросить?