Я закатываю глаза. Ну конечно. Хоть где-то бы обошлось без волшебных костылей. Турка — как щит из брони. А я пока учусь рисовать щит на пенке, как на бумаге.

После пары неудачных попыток сдаюсь и просто сижу, грея руки о кружку. Дмитрий уходит к столику у окна, разворачивает тетрадь и книгу, что-то конспектирует.

Я подсаживаюсь к нему и решаю рискнуть: — Дмитрий… а почему всё-таки вы ушли из Стражей Рассвета?

Он поднимает голову. Долго молчит, будто выбирает слова или думает, стоит ли вообще отвечать. Потом закрывает тетрадь.

— Ты уже знаешь, что кофе — самый сильный проводник магии эмоций, — начинает он. — Много лет назад обе фракции решили: пусть кофе будет общепринятым напитком, нейтральным. Но у каждой из сторон остались и свои проводники для магии. «Утренние» — Стражи Рассвета — работают с чаями и мёдом. Сила таких напитков в исцелении, в поддержке, в том, чтобы укрепить дух и тело. А «Вечерние» — Хранители Сумерек используют крепкий алкоголь. Настойки на травах, абсент. На них получается магия иллюзий, подавления воли, тёмных снов. Они видят себя исследователями сознания.

Я слушаю и пытаюсь всё это разложить в голове по полочкам. Кофе — общий. Чай и мёд — «утренние». Алкоголь — «вечерние». Удобно. Почти как таблица Менделеева.

Он какое-то время молчит, потом добавляет:

— У фракций есть общие законы. Два, которые никто не смеет нарушать. Первое: запрет на принуждение. Маг не имеет права заставить человека сделать то, что против его воли. Второе: запрет на лечение без согласия. Вмешательство в душу без спроса — преступление. Даже магический кофе без заказа — нарушение.

Я морщу лоб. — Даже так?

— Даже так, — кивает он. — Но если есть законы, всегда будут те, кто их нарушает. Подпольные маги-одиночки делают напитки для соблазнения, для обмана на переговорах, для того, чтобы вынудить согласие там, где его нет. Чёрный рынок напитков — самое грязное место в нашем мире.

Я замолкаю. И всё-таки возвращаюсь к главному: — Но вы-то… почему ушли?

Дмитрий вздыхает. — Был один случай. Мы пришли к женщине… у неё был сын, подросток. После смерти отца он ни с кем не разговаривал, замыкался. Родные умоляли помочь. Старшие настояли: нужно «открыть его душу». Я был против. Но мне было приказано «действовать во благо».

Я замираю, в груди холодеет.

— И что?

— Меня заставили участвовать, сославшись на то, что хуже не будет. — тихо говорит Дмитрий. — Я готовил настой. Я знал, что это неправильно. Когда парень выпил напиток, я видел его глаза. К сожалению, для него это закончилось… плохо. В тот день я понял: я не могу быть частью Стражей. Я не хочу прикрываться благими намерениями и ломать человеческую личность.

Он смотрит на меня, и мне нечего сказать. В горле стоит ком.

Я только шепчу: — Вы ушли после этого?

— Ушёл. И больше не вернулся.

Я сижу молча. Вот оно — настоящее «причинение добра». Худшие вещи и здесь делаются под благими лозунгами.

И вдруг ловлю себя на мысли: — А Виола? — спрашиваю. — Она ведь тоже нейтральный волонтёр, не принадлежит ни к одной фракции…. Но раньше… где она была?

Дмитрий чуть усмехается, но в его взгляде — усталость. — Это уже её история, Алиса. Но кое-что я могу рассказать. — Он понизил голос. — Она была главой Хранителей Сумерек.

Я чуть не роняю ложку. — Главой? Виола?

— Да. — Дмитрий кивает. — И поверь, это многое объясняет. Но не жди от меня деталей. О прошлом Виолы имеет право говорить только она сама, понимаешь?

Понимаю. Например, что он может сказать только то, что все и так знают. Кроме меня.

Откидываюсь на спинку стула. Теперь строгие замечания Виолы, её холодный тон и жёсткие правила обрели для меня новый смысл. Бывшая глава Хранителей… неудивительно, что все её так боятся и уважают. И даже разрешают заводить собственных учеников.

Теперь всё ясно. Строгая, требовательная, непреклонная — потому что когда-то держала в руках целую фракцию магов.

В обед Дмитрий уходит, а Виола возвращается. Наблюдаю за ней теперь с совершенно новыми ощущениями.

Когда поток посетителей совсем сходит на нет, в кофейне устанавливается редкая тишина: только кофемолка ворчит, да чайник шипит на подставке.

Виктор Петров приезжает за мной ровно в десять. Стою у двери «Зёрен истины» и чувствую, как ладони предательски потеют. Странно: магичить на кофе я уже умею, пусть и с оговорками, а вот сесть в машину к Петрову — страшнее, чем варить напиток забвения.

Он выходит навстречу — и я на секунду замираю. Костюм сидит безупречно, галстук как будто подобран под серо-синий цвет его глаз, туфли блестят так, что в них можно рассмотреть собственное растерянное лицо.

«С иголочки» — тут даже это выражение слабовато. Но при этом он не выглядит миллиардером с плаката. Кажется… обычным человеком. И мне даже хочется в это верить. Может, так легче не бояться?

По дороге прокручиваю в голове свой список вопросов. «Сколько магов в этом городе? Есть ли они в других городах? Как передаётся дар? Что делать с Денисом?» Но каждый раз язык будто прилипает к нёбу. Не спросишь же между делом: «А, Виктор Сергеевич, вы случайно не знаете, как отказаться варить напиток забвения?»

На выставке нас встречает шум — вспышки камер, запах свежеобжаренных зёрен, суета организаторов. Петрова сразу окружают журналисты. Он улыбается уверенно, как будто родился с пресс-релизом в руках.

— Виктор Сергеевич! — кричит один. — А как зовут вашу спутницу?

И вот тут начинается самое интересное. Петров кладёт ладонь мне на плечо — легко, почти невесомо, но я чувствую, как весь мир словно делает шаг навстречу. — Знакомьтесь, Алиса Морозова. Новая талантливая бариста. Сегодня она в жюри конкурса.

— В жюри?! — я почти захлёбываюсь воздухом, поэтому никто не слышит моих всхлипываний. Камеры уже щёлкают, вопросы летят со всех сторон:

— Алиса, каково это — сразу оказаться в составе жюри? — Скажите, что для вас значит кофе? — Правда ли, что Виктор Петров заметил ваш талант случайно?

Я улыбаюсь так, будто всю жизнь давала комментарии прессе. — Кофе для меня — это… искусство. И немного магии, — отвечаю, и мысленно морщусь: «ну хоть без шутки про растворимый обошлась, спасибо, Алиса».

— Какие напитки вы ждёте увидеть сегодня? — спрашивает девушка в ярко-красном пиджаке.

— Те, что удивят. — Киваю, словно эксперт, хотя внутри всё время повторяю: «Главное — не пролить кофе на платье, и зачем такое светлое надела?».

Петров смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

А я вдруг понимаю: он не просто так вкинул меня в жюри. Он только что сделал из «мема Алисы» «Алису — открытие года». Вчера меня обсуждали как ходячую катастрофу, сегодня — как «находку Виктора Петрова». Репутация перевернулась на сто восемьдесят градусов так же легко, как бариста переворачивает молочник.

«Если он умеет так с людьми, — думаю я, пробуя уже четвёртый подряд авторский латте, — то интересно, что он умеет с магами?»

В какой-то момент мне кажется, что в толпе я вижу Дениса. Сердце срывается с места. Но я моргаю — и силуэт растворяется среди гостей. Показалось. Наверное.

В перерыве заглядываю в телефон — может Денис прислал сообщение, но нет. Как же так?

Зато в соцсети кипит новостная лента. Фото со мной и Петровым, заголовки: «Петров представил новое имя в кофейном мире», «Бариста, о которой завтра будут говорить все». Я закатываю глаза. «Ага, конечно. Завтра все будут говорить обо мне. А послезавтра снова забудут. Ну или придумают мем номер два».

Но всё равно в груди вспыхивает огонёк — лёгкий, почти детский. Странно приятно чувствовать себя не посмешищем, а кем-то стоящим. Даже если это всего лишь эффект присутствия рядом с Петровым.

Когда выставка заканчивается, он наклоняется ко мне и говорит негромко: — Пойдёмте пообедаем. В ресторане. Только там можно поговорить спокойно.

Я понимаю, что речь идёт не о еде, а о том, что здесь слишком много глаз и ушей.