Нефть? Да, конечно, «живая нефть», по всем прогнозам, могла стоить триллионы. Технологии, которые она давала, были способны перевернуть мир. Но разве это стоило жизни его парней? Разве стоило убивать русских, которые просто добывали этот ресурс?

Он вспомнил, как несколько лет назад, во время совместной операции с российским спецназом в Африке, пил чай с русским капитаном. Не водку — от спиртного они дружно отказались тогда оба, надо было оставаться трезвыми. Нет, они хлебали чай, крепкий, черный, и горячий как адская смола. Русские в этом отношении были очень похожи на англичан — могли пить чай литрами, хотя он ничуть не походил на ту слабую бурду с молоком, которую Камински предлагали в Лондоне.

Русский капитан был похож на него: такой же уставший, такой же выгоревший, такой же сомневающийся. Они говорили о жизни, о войне, о том, что их дети никогда не поймут, через что они прошли. А наутро разъехались в разные стороны и больше никогда не виделись.

«Где ты теперь, Миша, Майкл? — подумал Камински. — Тоже, может, летишь к Марсу? Или остался на Земле, воспитываешь внуков? Нет, точно нет. У таких как мы с тобой, семьи не бывает…»

Ответа не было. Только тишина и звезды где-то за стальным бортом корабля.

— Майор, сеанс связи, — раздался в импланте голос Родригес. — Земля на проводе. Срочно.

Камински вздохнул, встал, поправил форму и отправился в рубку связи. «На проводе, — подумал он с усмешкой. — Столетия идут, а язык остается тем же». На экране, защищенном несколькими слоями шифрования, мерцала знакомая эмблема Альянса — орел с распростертыми крыльями и молниями в лапах.

— Питбуль на связи, — сказал он вслух, садясь в кресло оператора и натянув нейрошлем. Сразу заломило в висках, рухнула и рассыпалась невидимая решетка, и майор потер лицо мозолистыми ладонями, стараясь унять боль от нейроконтакта.

<Питбуль, прием, — слова связного всплывали внутри головы, оставляя ощущение холода и острых укусов стужи. — Новые данные от «Ризничего». Агент докладывает: начальник базы усилил охрану периметра, установил дополнительные камеры наблюдения и ввел режим усиленной проверки всех, кто имеет доступ к системам жизнеобеспечения. Ученые экстренно работают над расшифровкой сигналов «живой нефти» — у них есть результаты, которые могут ускорить исследования. Атмосфера на базе напряженная, агент просит ускорить операцию, боится разоблачения. Говорит, что начальник на него косо смотрит, что кто-то из ветеранов слишком часто стал попадаться рядом с его каютой.>

— Пусть не дергается, — ответил Камински, стараясь как можно четче формулировать мысли, — пусть сидит тихо. Мы высадимся по графику. Все по плану. Если он начнет паниковать, то привлечет внимание. Пусть делает вид, что ничего не происходит. Это его единственный шанс.

<Русские отправили к Марсу «Пересвет», — продолжил связной. — Он выйдет на орбиту максимум через двое суток после вашей высадки, может быть, раньше — у них там какие-то новые двигатели, данные засекречены. Если исходить из худшего сценария, у вас будет очень короткая фора, не больше трех суток. Поторопитесь. Но действуйте быстро и без лишнего шума. Если замешкаетесь — русские подоспеют, и тогда у вас не будет ни единого шанса.>

— Понял, — Камински машинально кивнул, хотя и понимал, что его никто не видит. Говорить вслух было не нужно, но он все равно делал это — по привычке и потому что так было проще формулировать мысли. — «Картер» готов. Команда уверена в себе. Бойцы прошли полную подготовку, оружие проверено, снаряжение в норме. К высадке готовы на сто процентов.

<Хорошо. Конец связи.>

Сеанс прервался. Камински снял нейрошлем, потер вспотевший от боли лоб и тяжело вздохнул.

«Трое суток, — подумал он. — Меньше, чем мы рассчитывали изначально. Но достаточно, если все пойдет по плану. А если нет…»

Он не стал додумывать. Мысль была слишком мрачной.

Оставшись один в рубке связи после сеанса, Камински еще несколько минут сидел в кресле, глядя на погасший экран. Потом встал, переключил монитор на обзорные камеры. Где-то там, впереди, с каждым часом рос красноватый диск Марса — пока еще крошечный, размером с ноготь, но неумолимо приближающийся.

Майор мрачно подумал о том, что этот полет — его четвертый за пределы орбиты Земли. Первый был на Луну, десять лет назад, тогда он командовал группой захвата на одной из баз Альянса. Второй — с охранной миссией на астероид, где американские корпорации пытались наладить добычу редкоземельных металлов. Третий — снова на Луну. И вот теперь — Марс.

Каждый раз он терял людей. Иногда одного, иногда двоих. И каждый раз обещал себе, что это в последний раз. Но деньги, которые платила компания, были слишком хороши, а альтернатива — тихая жизнь в доме где-нибудь в Айдахо, с рыбалкой на форель и банкой пива — пугала его едва ли не больше, чем пуля в голову.

Питбуль знал, что все его ребята выбрали эту жизнь сами, никто их не заставлял. Все по-честному: они получали весьма неплохие суммы за каждый боевой выход, так что семьи были обеспечены на много лет вперед. Но все равно, каждый раз, когда Камински вглядывался в их лица на оперативном брифинге, он видел не просто бойцов. Человеческие судьбы. Вот хотя бы «Двойка», Салливан — молодой, горячий, мечтающий о славе. Щенок еще не знает, что такое настоящая война. Он не видел, как умирают товарищи. Он не хоронил друзей. Он прошел отбор, потом обучение, но до сих пор думает, что это игра. Вот только война — не игра. Война — это грязь, кровь, боль и могилы, которых становится все больше с каждым годом.

Вот Фуэнтес — старый волк, потерявший ногу, но не потерявший ненависти. Компадре будет драться, потому что ненавидит русских. И, возможно, погибнет из-за этой ненависти. Но еще в глазах Фуэнтеса Камински видел кое-что другое — страх. Не страх смерти, а страх оказаться бесполезным. Страх, что крутой протез откажет в самый неподходящий момент. Страх, что он уже не тот, кем был раньше.

Бритва Родригес — циничная сука, хладнокровная и безразличная, хоть и преданная лично ему. Она делает свою работу и не задает вопросов. Может быть, это и есть правильное отношение? Или, наоборот, самое страшное? Питбуль не раз замечал, что Родригес никогда не улыбается, никогда не плачет, никогда не жалуется. Сержант была словно робот, запрограммированный на уничтожение. Иногда ему казалось, что она давно мертва внутри — и только ее тело продолжает двигаться, стрелять, выполнять приказы.

А что он сам? Устал. Устал от бесконечных перелетов, от запаха оружейной смазки, от необходимости принимать решения, от которых зависят жизни. Хотел бы свалить все на кого-то другого, но не мог. Потому что, если не он, кто-то другой поведет его парней на задание. А он не мог допустить, чтобы они оказались под командованием того, кому на них наплевать.

— Ладно, — сказал он вслух, поворачиваясь к выходу из своей выгородки. — Время пришло.

Вышел в коридор, прошел в общий отсек. Посмотрел, как каждый занимается своим делом.

— Слушайте приказ, — сказал Камински, и его голос прозвучал в тишине отсека. — До высадки всего трое суток, если не будет никаких заморочек. А их не будет, потому что наши пилотяги свое дело знают. За это время каждый из вас должен до мелочей выучить свою задачу. Фостер — еще раз прогони коды доступа. Родригес — синхронизируй каналы связи с орбитальным ретранслятором. Торн — проверь медицинские модули, убедись, что автодоки укомплектованы. Молот, Наковальня — разберите и соберите ваши хреновы пушки, чтобы никаких заеданий или сбросов вхолостую. Фуэнтес — взрывчатку проверить, детонаторы протестировать.