— Да бросьте, майор, — хмыкнул Фостер, ковыряя в зубах, и в его голосе прозвучало плохо скрытое пренебрежение. — Русские? Те, кто толком не выиграл ни одной войнушки в двадцать первом веке? Они же, вроде бы, даже экономику свою поднять не могли без иностранных денег. И вообще, они теперь не те, что раньше. Мне дед рассказывал…

— Заткнись, Фостер! — рявкнул Камински, и голос его прозвучал как удар хлыста. Отмычка дернулся, от неожиданности уронив на пол планшет. — Я не спрашивал твоего мнения. И твой дед, если он воевал с русскими, наверняка говорил тебе другое. Но слушать старших ты, видимо, не умеешь. Я бы таких слов ждал вот от него, — командир дернул подбородком в сторону Салливана, — салаге простительно нести чушь, повторяя бредятину за армейскими пропагандистами.

Он обвел взглядом остальных. Родригес медленно кивнула, и в ее черных непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Я вот, например, воевал с ними плечом к плечу, — продолжил Камински уже спокойнее. — В Африке, лет десять назад. Мы вместе зачищали лагеря исламистов из «Боко Харам», выжигали эту ползучую заразу, которую уже больше века не могут вытравить с концами. Тогда я много чего видел. Я видел, как раненый русский, у которого не было ног, остался прикрывать отход своих, пока не кончились патроны, а потом подорвал себя гранатой, чтобы забрать с собой четверых врагов. Я видел, как русский морпех, понимая, что его все равно убьют, пошел в рукопашную на целую банду этих фанатиков с одной пехотной лопаткой, и дрался как дьявол. Это были не солдаты — черти в человеческом обличье… А теперь представьте, что будет, если разозлить русского гражданского, у которого на кону жизнь друзей, его дом, его страна?

— Согласен полностью, — подал голос Компадре. — Я в Арктике навидался. Они, когда в ярость входят, себя не помнят. Нам тогда повезло, что мы оттуда ноги унесли. — Он потер свой механический протез, согнул-разогнул ногу, и по отсеку разнесся тихий шелест сервомоторов. — Так что, парни, не расслабляйтесь. Даже если вы убили русского, проверьте дважды, что он не встанет и не перегрызет вам глотку.

В отсеке повисла тишина. Салливан опустил глаза, на его розовых щеках выступили красные пятна, но он промолчал. Фостер нервно сглотнул и еще сильнее вжался в кресло. Братья Ковальски насмешливо переглянулись, но лица их остались непроницаемыми.

— У нас есть данные от агента на базе — позывной… хотя на кой-черт вам его позывной? Наш агент-перебежчик, — продолжил Камински, переключая схему, — любезно предоставил схемы расположения постов охраны, маршруты патрулирования и коды доступа к некоторым отсекам. Но этот шпион — техник, не боец. Его задача — открыть шлюзы и отключить автоматические турели в момент нашей высадки. Он не должен участвовать в перестрелках. Его безопасность — приоритет. Если его раскроют, наши шансы на успех упадут до нуля.

— А если он струсит? — мрачно спросила Родригес.

— Если струсит или совершит что-то, что поставит под угрозу операцию, — Камински помедлил, — у нас есть подстраховка. Но это уже не ваша забота. Ваша забота, как и моя — выполнить задание и вернуться живыми. Аккуратно выполнить, без лишней крови.

Он выключил голограмму и обвел бойцов взглядом.

— Вопросы?

— Есть один, майор, — поднял руку один из новичков и в его голосе теперь звучало любопытство, смешанное с вызовом. — А почему мы вообще должны с ними церемониться? Нам же заплатят в любом случае…

— Потому что, — Камински посмотрел ему прямо в глаза, — мы не террористы. Мы профессионалы. Наша задача — захватить образцы, а не устраивать бойню. Чем меньше шума, тем меньше проблем. Шум будет в любом случае, и Альянс не хочет оказаться в грязи по самую задницу, сечешь, боец? Тебе все понятно?

— Так точно, — ответил оператор, громко, хотя и без особого энтузиазма.

Вопросов больше не было. Только напряжение, которое сгущалось в тесном отсеке, как грозовая туча.

После брифинга Камински остался один. Бойцы разошлись по местам — кто-то снова улегся в «гроб», коротая время, кто-то проверял оружие, кто-то пытался вздремнуть или просто сидел, уставившись в одну точку и переваривая услышанное. Майор прошел в маленькую выгородку с металлическим столом, креслом и гамаком, которая служила ему и кабинетом, и спальней. Сел в кресло, вытянул ноги. Перевел взгляд на планшет и коротко, еле слышно, но очень грязно выругался. На экране настойчиво мигало сообщение из штаба. Короткое, безликое, как и все сообщения такого рода:

«Операция „Тень“. Подтвердите готовность. „Пересвет“ вышел на траекторию. Времени мало».

Питбуль скривился, как будто у него разом заныли все зубы. «Пересвет» — русский десантный корабль, способный нести до двух десятков бойцов spetsnaz. Он вышел с Земли через неделю после того, как они стартовали, и использовал те же засекреченные технологии гиперпространственного двигателя, что и «Президент Картер». Вот только, похоже, у русских были какие-то свои технические козыри в рукаве. Сообщение означало, что «Пересвет» прибудет на Марс с минимальным отставанием — может быть, через несколько суток или даже раньше, сразу после того, как группа Камински начнет операцию.

— Черт, — выругался он сквозь зубы. — Твою мать. Как же не вовремя.

Майор отложил планшет, закрыл глаза и попытался расслабиться, но мысли лезли в голову одна за другой, не давая покоя — катались клубком, как взбесившиеся еноты. Он думал о миссии, о своих парнях, о русских, которые даже не подозревали, что через несколько дней на их базу обрушится штурм. Он думал о том, что эти русские — не враги. Такие же люди, как он сам. У них есть семьи, друзья, мечты. Они делают свою работу. А он делает свою.

«За что мы воюем?» — спросил он себя в который уже раз. Вопрос был не новым, но сегодня он звучал особенно остро, потому что ответа на него по-прежнему не было.

Мысленно Камински перенесся в прошлое, в те времена, когда его предки сражались на чужих войнах, выполняя чужие приказы, в которых не смыслили ни черта. Его прапрапрадед, Джаред Камински, воевал во Вьетнаме. Дуглас никогда не видел его — тот умер за полтора века до рождения далекого потомка, — но в семейном архиве хранились пожелтевшие письма, исписанные неровным, дрожащим почерком. «Мы не знаем, за что мы тут, Мардж, — писал прапрапрадед своей невесте. — Нам говорят, что мы защищаем свободу, но я пока что вижу только грязь, кровь и смерть в большом количестве. И ни одной по-настоящему свободной души вокруг. Да, я верю, что Господь со мной, и я вернусь, но честное слово, я надеюсь, ты никогда не узнаешь, что это такое — убивать людей, которые не сделали тебе ничего плохого».

Эти письма Камински перечитывал много раз. Да что там, он знал каждое из них наизусть. И каждый раз, когда ему приходилось выполнять приказ, который вызывал сомнения, он вспоминал строки на старых, хрупких от времени листках бумаги.

Потом был его отец, служивший в морской пехоте и получивший «Пурпурное сердце» во время «Северных войн» — серии продолжительных и кровавых конфликтов конца двадцать первого века за контроль над арктическими ресурсами. Отец, в отличие от прапрапрадеда, никогда не сомневался в правоте своего дела. Он верил в Бога, в Америку, верил в ее миссию, в то, что они несут свободу и демократию. И погиб в этой вере, когда его вертолет сбили над Чукотским морем. Камински помнил его скупые, безжалостные слова, сказанные перед последним вылетом: «Сын, запомни: солдат не должен думать. Он должен выполнять приказы. Если начнешь думать — сойдешь с ума». Теперь Дуглас понимал, что отец был одновременно и прав, и не прав. Думать он не переставал никогда — и все равно иногда чувствовал, что вот-вот спятит.

Питбуль не был так наивен, как отец — жизнь научила приспосабливаться. Он видел, как политики манипулируют правдой, как корпорации наживаются на войнах, как простые люди платят за чужие амбиции своими жизнями. Но он был хорошим солдатом, дело которого — выполнять приказы, а не обсуждать их. И все же сегодня, сидя в герметичной железной посудине, которая несла его к Марсу, майор впервые за долгие годы задал себе этот вопрос прямо и честно: «За что?».