— Потому что обязан.

Я резко повернулась к нему.

— Нет, не обязан.

— Для тебя — нет. Для себя — да.

Ну все.

Слова сегодня явно решили добивать меня точечно, профессионально и с любовью к деталям.

— Не говори так, — сказала я.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что с этим делать.

Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно выйти в сугроб и там полежать, пока чувства не отморозятся естественным путем.

— А я знаю? — тихо спросил он.

И вот тут я замолчала.

Потому что… ну а что тут скажешь?

Что я ждала от него чего угодно, только не этой растерянной честности? Что все мои внутренние сценарии были рассчитаны либо на холодную отстраненность, либо на уверенную, удобную ложь, либо на красивое мужское раскаяние в упаковке из контроля? Но никак не на это — не на человека, который сам не знает, куда девать правду, если ее слишком долго прятали.

Мы подъехали к моему дому.

Старый кирпичный дом в тихом переулке стоял под снегом, как усталая, но гордая пожилая актриса: с облупленной лепниной, тяжелой дверью, скрипучим подъездом и претензией на характер. Я любила его за это. За отсутствие лоска, за узкие лестницы, за окна во двор и ощущение, что здесь можно быть несовершенной и никому от этого не станет неуютно.

Андрей припарковался.

Я потянулась к ручке двери.

— Ника.

Конечно.

Ну конечно.

Куда же без этого.

Я замерла, но не обернулась.

— Что?

— Завтра я заеду за тобой в девять. И отвезу в больницу.

Я медленно повернула голову.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тем более нет.

— Ты не выспалась, на нервах и…

— И потому, по-твоему, я должна радостно впустить тебя в расписание своей жизни?

— На один день.

— На один день обычно заходят простуды и финансовые проблемы. У тебя масштаб всегда был опаснее.

Он чуть наклонился ко мне.

— Это не про нас.

Я нервно усмехнулась.

— Всё, что происходит между нами, к сожалению, всегда про нас.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах — всего на секунду, не больше. Но этого хватило, чтобы у меня внутри что-то вспыхнуло так быстро и ярко, что я тут же обозлилась окончательно.

Нет.

Нет.

Нет.

Только не это.

Не сейчас.

Не после всего.

Нельзя, чтобы тело вспоминало быстрее, чем гордость успевает сопротивляться.

Я открыла дверь.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Ника.

Я выдохнула.

— Что еще?

— Закрой дверь магазина завтра. Хотя бы на день.

— Ты теперь еще и моим бизнесом управляешь?

— Нет. Просто не хочу, чтобы ты развалилась где-нибудь между детективами и подарочными изданиями.

— Удивительная забота. Почти хочется сохранить ее в рамочку.

— Я серьезно.

— А я устала.

И на этот раз в моем голосе не было ни капли остроты. Только правда. Устала. До костей. До странной пустоты за ребрами, где обычно жила злость.

Он это услышал. Конечно, услышал.

— Иди домой, — сказал он уже совсем тихо.

Как будто имел право.

Как будто когда-то уже говорил это мне в другие вечера, другие годы, когда я засыпала у него на плече, а он осторожно будил меня после долгой дороги.

Я выбралась из машины, захлопнула дверь и почти бегом дошла до подъезда. Код набрала с третьего раза — пальцы не слушались. То ли от холода, то ли от нервов, то ли от всего сразу.

Перед тем как дверь закрылась за мной, я все-таки обернулась.

Машина стояла на месте.

Он не уехал.

Ждал, пока я войду.

И это было так знакомо, так невыносимо по-прежнему-его, что я резко отвернулась и нырнула в подъезд.

На лестнице пахло сыростью, старой краской и чьими-то котлетами. Это был запах нормальной жизни. Обычной. Несовершенной. Без дорогого парфюма, тяжелых взглядов и катастрофических признаний. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь квартиры и только внутри, в темноте прихожей, поняла, что дрожу.

Не снаружи. Не красиво. Не театрально.

Мелко. Глубоко. Безжалостно.

Я сбросила ботинки, пальто, сумку и прошла на кухню. Включила свет.

Моя кухня встретила меня чашкой на столе, хлебом в бумажном пакете, недочитанной книгой на подоконнике и фикусом, который я упорно не могла убить уже полтора года. Всё было на месте. Всё было мое. И все равно сегодня казалось слегка чужим, будто квартира успела заметить: ее хозяйка вернулась не одна, а с целой толпой незваных воспоминаний.

Телефон завибрировал.

Алиса.

Разумеется.

Я ответила.

— Ну? — спросила она без приветствия. — Я уже мысленно испекла тебе пирог, прокляла всех мужчин и готова приехать с лопатой. Что случилось?

Я села на табурет и прикрыла глаза.

— Папа в больнице. Инфаркт. Сейчас стабильно.

На том конце воцарилась тишина. Настоящая. Без шуток.

— Господи, Ник, — тихо сказала Алиса. — Я сейчас приеду.

— Не надо.

— Это не вопрос.

— Алиса.

— Что?

— Я не выдержу еще одного человека сегодня. Даже любимого.

Она помолчала.

— Ладно. Но если ты не ответишь мне через час, я все равно приеду и выломаю тебе дверь силой заботы.

Я хмыкнула.

— Это очень твой жанр.

— А что с этим… — она замялась. — С твоим бывшим?

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок.

Хороший вопрос.

Что с ним?

Что вообще может быть «с ним», если человек три года не существовал в твоей повседневной жизни, а потом вдруг привозит тебя в больницу, смотрит так, будто не успел разлюбить, и говорит фразы, от которых у тебя внутренности завязываются в морской узел?

— Он был там, — сказала я.

— Я, конечно, заметила. Я не слепая и не глупая. Я имею в виду — зачем?

— Длинная история.

— У нас зима длинная. Рассказывай.

Я закрыла глаза сильнее.

— Не могу пока. У меня ощущение, что я весь вечер ходила по комнате с низким потолком и постоянно билась об него разными частями души.

— О. То есть совсем плохо.

— Метафорично плохо.

— Это хуже.

— Намного.

Алиса тихо выдохнула.

— Тогда ложись. Прямо сейчас. Чай, душ, одеяло, сериал без глубокого смысла. И не смей анализировать мужчин после полуночи. Это всегда заканчивается либо слезами, либо бывшими.

— Один уже, как видишь, материализовался.

— Вот именно. Не зови второго.

Я улыбнулась. Слабо, но все-таки.

— Спасибо.

— Не за что. И, Ника?

— Мм?

— Если он сделал тебе больно снова, я его чем-нибудь ударю. Я пока не решила чем, но во мне живет творческий подход к насилию.

— Учту.

Мы попрощались.

Я поставила чайник. Потом вспомнила, что не хочу чай. Потом все равно поставила. Потому что в моменты, когда реальность становится слишком острой, бытовые ритуалы — единственное, что удерживает человека от полного внутреннего распада.

Пока кипела вода, я подошла к окну.

Во дворе валил снег. Машин почти не было. И в свете фонаря я все еще видела его автомобиль.

Он по-прежнему стоял.

Сердце сделало что-то нехорошее.

Я разозлилась мгновенно.

— Уезжай, — сказала я в стекло.

Машина, разумеется, не отреагировала.

Я схватила телефон.

Не знаю, зачем.

Правда. Не знаю.

Открыла сообщения. Нашла номер, который был у меня не записан, но который, конечно же, я узнала сразу. Некоторые номера мозг хранит там же, где запах первой любви и список собственных унижений.

Написала:

Уезжай.

Смотрела на экран секунд десять.

Потом нажала отправить.

Почти сразу внизу загорелось: прочитано.

Еще через секунду пришел ответ:

Уеду, когда увижу, что у тебя на кухне включился свет.

Я посмотрела на лампу над столом.

Потом снова на сообщение.

И вот тут у меня, кажется, окончательно закончились силы злиться. Я просто прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.