Кофемашина в соседней кофейне шипит.

Снег идет.

Люди покупают пакеты для мусора, мандарины, батарейки.

А ты стоишь посреди собственного маленького книжного и пытаешься не утонуть в голосе мужчины, которого когда-то любила так сильно, что можно было освещать города.

— Ты изменилась, — сказал Андрей.

Я вскинула бровь.

— О, правда? А я-то надеялась, что все это время хранилась в вакуумной упаковке.

Он почти улыбнулся.

Почти.

Чертовски не вовремя.

Потому что именно такая полуулыбка когда-то уничтожала во мне систему здравого смысла быстрее, чем шампанское натощак.

— Раньше ты не пряталась за шутками, — сказал он.

— Раньше я была моложе и глупее.

— Ника…

— Что?

— Хватит.

И вот тут воздух в магазине изменился.

Совсем чуть-чуть.

Но ощутимо.

Будто до этого мы перекидывались острыми снежками, а теперь кто-то тихо вынул из кармана нож.

Его голос не стал громче. Он вообще никогда не повышал голос. В этом и был ужас — ему не нужно было. Достаточно было интонации, короткой паузы, одного взгляда. Он умел ставить границы не криком, а присутствием.

Когда-то это восхищало.

Потом — душило.

— Ты хочешь честно? — спросил он.

— Боюсь, меня уже ничего не напугает.

— Я искал тебя.

У меня внутри будто кто-то разбил стакан.

Громко.

Вдребезги.

Но снаружи я только рассмеялась.

Ярко. Даже слишком.

Так смеются не от веселья — так смеются, когда еще секунда, и вместо смеха начнется истерика.

— Искал? — переспросила я. — Прости, уточню: это было до или после того, как ты подписал бумаги и передал их мне с юристом? До или после того, как объяснил, что так будет лучше? До или после того, как вычеркнул меня из своей жизни с аккуратностью человека, который сортирует архивные файлы?

— После.

Одно слово.

Спокойное.

Тяжелое.

Я замолчала.

Вот так просто.

Будто меня ударили не в лицо — в память.

Потому что я знала этот его тон. Им он не врал. Во всяком случае, раньше не врал.

— Не надо, — повторила я, но теперь уже тише.

— Это правда.

— Не надо, Андрей. Пожалуйста, не надо приходить ко мне спустя три года и переделывать прошлое задним числом. Это подло.

Он смотрел прямо на меня.

И в его взгляде больше не было прежней брони. Или мне показалось. Или я просто слишком давно мечтала хотя бы раз увидеть на нем не идеальную маску, а что-то живое, рваное, человеческое.

— Я не переделываю прошлое, — сказал он. — Я пытаюсь хотя бы теперь не соврать тебе еще раз.

У меня перехватило дыхание.

Вот так.

Сразу.

Как будто кто-то схватил меня изнутри за сердце и сжал.

— Еще раз? — переспросила я одними губами.

Он провел ладонью по лицу. Усталый жест, очень не его. Андрей всегда был из тех мужчин, у которых даже усталость выглядит дисциплинированной. А тут — живой, резкий, будто он тоже держался из последних сил, и это почему-то злило меня еще больше.

— Я ушел не потому, что разлюбил тебя.

Ненавижу.

Ненавижу такие фразы.

Они всегда приходят слишком поздно и пахнут не спасением, а раскопанной могилой.

— Прекрати, — резко сказала я. — Ты сейчас говоришь именно то, что нельзя говорить женщине, которая с трудом тебя пережила. Это какой-то новый уровень жестокости?

— Я говорю то, что должен был сказать тогда.

— Тогда надо было и говорить!

— Я не мог.

— Не мог? — Я шагнула к нему, чувствуя, как внутри все поднимается — жар, злость, обида, та старая боль, которая, как плесень, умеет выживать даже после генеральной уборки души. — Знаешь, это удивительное мужское «не мог». Вы вообще им пользуетесь как универсальной отмычкой. Не мог позвонить. Не мог объяснить. Не мог остаться. Не мог выбрать. Не мог не сломать тебе жизнь, извини, обстоятельства.

Мой голос звенел. Красиво, наверное. Как бокал, который сейчас лопнет.

Андрей молчал.

И от этого меня несло еще сильнее.

— Ты все мог, — выдохнула я. — Просто не захотел. Вот и вся правда.

Он смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между горлом и виной.

Как же я устала от мужчин, которые молчат именно там, где женщине жизненно необходимо хоть одно человеческое слово.

Я отвернулась, потому что еще немного — и слезы подступят к глазам, а этого я не собиралась допускать. Не при нем. Ни за что.

Передо мной были книги. Мои ровные, спасительные ряды. Корешки. Названия. Бумага. Миры, в которых любую боль можно хотя бы красиво оформить.

Я уперлась ладонями в край кассы и медленно вдохнула.

Раз.

Другой.

Третий.

Но воздух все равно входил тяжело, как будто в легких вместо кислорода была колючая стеклянная крошка.

— Ника.

Он произнес мое имя совсем иначе. Не как в начале. Не осторожно, не нейтрально.

А так, будто это было не имя, а последнее, за что он держался.

И вот это было уже нечестно.

Я резко обернулась.

— Что?

Он сделал еще один шаг.

Теперь нас разделяло так мало, что мне хотелось отступить. И одновременно — нет. Потому что отступить значило признать, что его присутствие по-прежнему действует на меня как огонь на тонкую бумагу.

А оно действовало.

Проклятье.

Еще как действовало.

Я видела темную щетину у него на скуле, маленькую складку между бровей, которую раньше разглаживала пальцем, когда он засиживался за документами до ночи. Видела, каким уставшим стал его взгляд. И ненавидела себя за то, что все это замечаю.

— Почему ты не сказал тогда ни слова? — спросила я очень тихо. — Ни одного нормального, живого, настоящего слова. Почему дал мне поверить, что я просто… перестала быть тебе нужна?

Он закрыл глаза на секунду.

Всего на секунду.

А потом открыл и посмотрел прямо в меня.

— Потому что если бы я сказал правду, — произнес он хрипло, — ты бы не отпустила меня.

В магазине стало так тихо, что я услышала, как где-то в подсобке Алиса уронила, кажется, кружку.

И только потом до меня дошло, что я сама больше не дышу.

Глава 2

Глава 2

Если бы в этот момент потолок моего книжного магазина рухнул мне на голову, это было бы даже кстати. По крайней мере, у катастрофы появилось бы хоть какое-то приличное, материальное объяснение. А так — я стояла напротив бывшего мужа, слушала его тихое «ты бы не отпустила меня», и у меня внутри происходило ровно то, что обычно происходит с новогодней гирляндой, если ее десять лет запихивали в одну коробку, а потом резко встряхнули: короткое замыкание, искры, шипение и полная потеря доверия к электричеству как явлению.

— Что?.. — спросила я, хотя прекрасно расслышала каждое слово.

Андрей не отвел взгляд. И это было, пожалуй, хуже всего. Если бы он сейчас занервничал, замялся, начал оправдываться, юлить, я бы ухватилась за это как за спасательный круг. Можно было бы опять разозлиться, красиво выгнать его, захлопнуть дверь и до ночи ходить по магазину, кипя праведным гневом. Это, в конце концов, понятная территория. Я на ней почти специалист.

Но он стоял спокойно. Не холодно — нет. Именно спокойно. И в этом спокойствии было что-то невыносимое. Как в хирурге, который до операции смотрит тебе в глаза и говорит: «Будет больно. Но иначе нельзя».

— Ты меня слышала, — сказал он.

— Слышала. Просто пытаюсь понять, ты в своем уме или уже окончательно решил, что спустя три года можно прийти и сбросить на меня пару загадочных фраз, как будто это не разговор, а тизер к сериалу.

Из подсобки донеслось подозрительное шуршание. Алиса, конечно, не существовала. По крайней мере, официально. Неофициально же она сейчас, вероятно, стояла с кружкой у двери и жила лучшую жизнь человека, случайно попавшего внутрь дорогой человеческой драмы без покупки билета.

— Я не собираюсь говорить загадками, — ответил Андрей. — Но здесь не место.