Я закрыла глаза.

Ну все.

Сейчас начнется.

И я не понимала, чего хочу сильнее: чтобы этот разговор немедленно прекратился или чтобы продолжался до конца, до последней правды, до последнего удара.

— Я пытался…

— Не надо, Андрей, — перебил папа. — Не при мне. Я старый человек, но не настолько наивный, чтобы верить в красивые недосказанности. Или говори прямо, или молчи. Все остальное — это трусость в хорошей упаковке.

Меня будто кто-то приложил лбом о косяк.

Потому что папа сейчас сказал именно то, что я сама носила в себе три года. Практически по формулировке. Видимо, генетика — вещь страшная. Мы даже разочарование формулируем одинаково.

Я уже хотела войти, оборвать это, не дать им вскрывать старую рану без меня, как услышала Андрея:

— Я ушел, потому что выбора не было.

Тишина.

Такая, что я услышала, как в коридоре щелкнул выключатель.

Папа заговорил первым.

— Выбор есть всегда.

— Не такой.

— Не юли.

— Я и не юлю.

Его голос был низкий, усталый, какой-то предельно сдержанный. Не привычно-холодный. Хуже. Словно на каждом слове приходилось держать изнутри что-то тяжелое.

— Я не мог втянуть ее в то, что происходило.

— Что происходило?

Пауза.

Очень долгая.

Я поймала себя на том, что не дышу.

— Если бы она знала, — сказал Андрей, — она бы осталась рядом. А я не имел права позволить ей это.

И все.

После этой фразы у меня внутри поднялась такая злость, что стало жарко.

Вот же он.

Вот он, этот любимый мужской жанр — героическое самоуправство. Я решу за тебя. Я выберу за тебя. Я сам определю, что для тебя лучше, а ты потом, пожалуйста, восхитись моей жертвенностью, если хватит нервных окончаний.

Я толкнула дверь и вошла.

Они оба повернули головы.

Папа — с видом человека, которого поймали за чем-то слегка неприличным.

Андрей — слишком быстро став прежним, собранным.

— Вот и вода, — сказала я. — И, как вижу, разговор века.

Папа кашлянул.

— Мы просто…

— Пап, если ты сейчас скажешь «просто говорили», я отнесу эту воду обратно и куплю тебе валерьянку вместо минералки.

Он, к его чести, не стал врать.

— Ладно. Говорили.

— О чем?

— О глупостях, — буркнул он.

Я поставила стакан на тумбочку.

— Прекрасно. В моем присутствии глупости уже нельзя? Только кулуарно?

Андрей молчал.

Я повернулась к нему.

— И что же? Ты опять решил объяснить кому-то, кроме меня, почему разрушил нашу жизнь?

— Ника, не здесь, — тихо сказал он.

— А где? У меня на кухне за круассаном? На парковке? В следующем веке?

Папа устало потер лоб.

— Хватит. Оба.

Нет.

Не хватит.

Меня уже несло.

Потому что это было невыносимо — снова видеть, как мужчины вокруг меня что-то решают, выясняют, утаивают, обмениваются фразами, как будто я — не центр этой истории, а просто спорная территория.

— Нет, пап. Не хватит. Потому что я три года жила с уверенностью, что человек, которого я любила больше собственной гордости, однажды просто решил, что я — лишняя. А теперь вдруг выясняется, что у него, видите ли, был какой-то благородный тайный смысл. И все вокруг почему-то относятся к этому как к драме с оттенком достоинства. А я вот не хочу достоинства. Я хочу правды. Нормальной. Человеческой. Без сценических пауз.

В палате повисла тишина.

Папа смотрел на меня печально и внимательно.

Андрей — так, будто каждое мое слово ложилось в него острым металлом, но он не собирался отворачиваться.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово.

Спокойное.

И оттого еще более пугающее.

— Не здесь, — повторил он. — Но сегодня.

— Обещания у тебя так себе получаются.

— Знаю.

— Тогда зачем мне тебе верить?

Он шагнул ближе.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы у меня сердце опять повело себя как школьник на контрольной: забилось бессмысленно быстро и явно мимо программы.

— Не надо верить, — сказал Андрей. — Просто выслушай.

И вот тут мой гнев дал трещину.

Потому что в его голосе не было ни давления, ни привычной уверенности, ни снисходительного терпения. Только просьба. Голая. Почти болезненная. А я, как назло, слишком хорошо помнила, как редко он вообще о чем-то просит.

Папа откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Всё, дети, — сказал он. — Миритесь без меня. Мне доктор велел беречь пульс.

Я фыркнула сквозь ком в горле.

— Мы не дети.

— Хуже, — буркнул он. — Вы взрослые с характером.

Тут даже спорить было бессмысленно.

Глава 8

Глава 8

После больницы мы не поехали сразу говорить. Конечно, нет. Потому что судьба, видимо, решила: раз уж вы двое и так на грани нервного срыва, давайте еще добавим немного бытового абсурда. Андрей отвез маму домой, забрал по дороге что-то из аптеки, я параллельно звонила Алисе, поставщикам, одному растерянному курьеру, который перепутал мой книжный с магазином ортопедических матрасов, и к тому моменту, когда мы снова оказались вдвоем в машине, день уже напоминал комок жвачки, в который намертво въелись волосы, пыль и остатки достоинства.

— Куда? — спросил Андрей, когда мы выехали с маминого двора.

Я смотрела в окно.

Снег все шел, но уже устал — не бил в лицо, не кружился в истерике, а ложился медленно, плотно, будто накрывал город белым одеялом, в надежде, что под ним тот хоть на пару часов заткнется.

— Домой, — сказала я.

— К тебе?

— Нет, к папе на дачу в июле. Конечно, ко мне.

Он кивнул.

Я ждала, что он что-то скажет. Что начнет подводить к разговору. Подбирать формулировки. Делать этот свой пугающе собранный заход на территорию сложного. Но он молчал.

И это молчание подтачивало меня куда сильнее, чем если бы он начал говорить сразу.

Потому что в тишине мое воображение разгуливалось вовсю.

Болезнь? Шантаж? Долги? Уголовная история? Чужой ребенок? Да что вообще должно было случиться, чтобы человек, которого я знала как воплощение контроля, решил исчезнуть из брака, ничего не объяснив, и при этом еще был уверен, что так защищает меня?

Когда мы вошли в мою квартиру, первое, что я сделала — сняла сапоги с такой силой, будто это они были виноваты в мужчинах.

Андрей поставил ключи на тумбочку.

Я повернулась к нему.

— Ну?

— Ты даже пальто не сняла.

— Боюсь, если сниму пальто, атмосфера станет слишком домашней, а я к этому морально не готова.

— Ника.

— Что? Ты хотел честно? Давай честно. Мне страшно. И я злюсь. И если ты сейчас опять начнешь говорить намеками, я клянусь, найду в этой квартире что-нибудь тяжелое и прекрасное.

Он медленно снял пальто, повесил на спинку стула. Потом стянул перчатки, положил их рядом. Спокойно. Методично. Так, будто готовился к операции. Удивительно, как некоторые люди даже собственную эмоциональную катастрофу умеют оформлять в деловом стиле.

— Я не ушел из-за другой женщины, — сказал он.

Вот так сразу.

Без разгона.

Без музыки.

Без театральной подготовки.

Я моргнула.

Один раз. Второй.

И только потом поняла, что все это время именно эта версия, как гвоздь, торчала у меня в голове. Не единственная, да. Но самая жгучая. Самая унизительная. Самая банальная и оттого особенно оскорбительная. Потому что от такой причины хотя бы можно было оттолкнуться, ее можно ненавидеть по всем правилам жанра.

— С ума сойти, — сказала я. — А я уже заказала футболку с надписью «брошена ради блондинки». Что теперь с ней делать?

Он не улыбнулся.

— Это не шутка.

— Очень жаль. Мне бы сейчас немного помогло.

Я сняла пальто и бросила его на стул.

— Тогда из-за чего?

Он молчал секунды две.

Максимум три.

Но за эти секунды я успела продумать несколько вариантов, ни один из которых не готовил меня к тому, что он сказал дальше.