Я инстинктивно выпрямляюсь.

Он замечает это движение. Как и то, что между нами теперь не дом, не общие фотографии и не кольца, а касса, стопка новых романов и целая жизнь, прожитая врозь.

— Нам нужно поговорить, — говорит он.

И вот тут я впервые за этот вечер улыбаюсь.

Холодно.

Почти вежливо.

— Нет, Андрей. Это тебе нужно поговорить. А мне — закрыть магазин.

Алиса, надо отдать ей должное, не ахнула, не вытаращилась и не спросила своим бодрым голосом: «Ой, а это кто?» За одно это я готова была мысленно вручить ей медаль, коробку трюфелей и право без очереди брать у меня все новинки в первый день поставки.

Она только приподняла брови, окинула Андрея быстрым, цепким взглядом женщины, которая за секунду умеет определить, сколько в мужчине проблем, денег и бессонных ночей, и совершенно невозмутимо произнесла:

— Я в подсобке свет выключила. И чайник. И если что — меня нет.

После чего развернулась и исчезла так стремительно, что я даже не успела одарить ее благодарным взглядом.

Предательница.

Хотя нет. Стратег.

Я перевела глаза на Андрея.

Он стоял у двери, высокий, в темном пальто, с мелкими снежинками на плечах, будто кто-то слишком старательный припорошил его для драматического эффекта. В этом был весь он — даже погода рядом с ним старалась выглядеть статусно.

Надо же. Три года прошло, а у меня по-прежнему первая реакция на него не «здравствуй», не «убирайся» и даже не «чтоб тебя», а идиотское, ненужное:

какой же он все еще красивый.

Это было оскорбительно.

Для моего самолюбия особенно.

Я столько сил потратила на то, чтобы превратить его в прошлое, сложить в пыльную внутреннюю коробку с надписью «не открывать, опасно для психики», а он взял и явился ко мне в магазин в образе мужчины с рекламы дорогих часов: холодный, собранный, с лицом человека, который не покупает хлеб, а приобретает актив.

— Ты всегда так встречаешь клиентов? — спросил он.

И вот тут я почти расхохоталась.

Ну конечно.

Конечно, он начал именно с этого.

Не с «как ты?», не с «я не должен был исчезать из твоей жизни таким образом», не с «ты, кажется, сейчас смотришь на меня так, будто примеряешь, куда удобнее вонзить нож для бумаг». Нет. Он зашел с иронии.

Как раньше.

Словно между нами все еще можно ходить по тонкому льду остроумия, не провалившись в черную воду.

— Только тех, кто приходит под закрытие и приносит с собой плохие воспоминания, — ответила я.

Он чуть склонил голову, и в уголке его рта дернулось что-то похожее на усмешку.

— Значит, персональный сервис.

— Для особо опасных категорий посетителей.

— Я смотрю, ты не растеряла навык сразу переходить к сути.

— А ты, как вижу, не растерял привычку появляться там, где тебя не ждут.

Между нами повисла пауза.

Тугая.

Натянутая.

Как струна рояля перед тем, как по ней ударят с размаху.

Андрей сделал еще шаг. Не близко — ровно настолько, чтобы я почувствовала запах морозного воздуха, мокрой шерсти пальто и его парфюма. Легкого, дорогого, с древесной горечью. Этот запах когда-то въедался в мои рубашки, подушки, шею, в самое нутро, как привычка, без которой, казалось, я не смогу жить.

Смогла.

Хотя и не без побочных эффектов в виде язвительности и маниакальной любви к автономии.

— Я не знал, что это твой магазин, — сказал он.

Я скрестила руки на груди.

— Какое облегчение. А то я уже начала думать, что ты решил добить меня адресно.

— Ника…

— Нет, подожди. Дай угадаю. Ты просто шел мимо. Случайно увидел вывеску. Случайно вошел. Случайно обнаружил внутри бывшую жену, которая, по идее, должна была либо испариться, либо украшать собой чей-нибудь уютный, правильно освещенный интерьер.

Он посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. Так, будто пытался увидеть не колючую женщину перед собой, а ту прежнюю, которая когда-то верила каждому его спокойному слову, как дети верят прогнозу погоды в мультике — без тени сомнения.

— Я приехал на открытие на набережной, — сказал он наконец. — После увидел свет в витрине. Зашел.

— И мир чудесным образом сузился до книжного магазина твоей бывшей жены. Бывает же.

Я говорила остро, почти легко, но внутри у меня уже все шло трещинами.

Потому что я слишком хорошо его помнила.

То, как он молчит.

Как смотрит.

Как выбирает слова, будто раскладывает на столе инструменты перед операцией.

С ним никогда не бывало хаоса снаружи. Весь хаос происходил потом — у меня внутри.

Он медленно оглядел магазин.

Стеллажи. Лампы с теплым светом. Корзину с уценкой. Доску с рекомендациями недели, где Алиса крупно и с душой написала: «Для тех, кто хочет страдать красиво». Елочные огоньки в витрине. Старый деревянный пол, который скрипел в мороз, как недовольный дед.

— Тебе идет это место, — сказал Андрей.

И вот тут у меня натурально дернулся глаз.

Потому что нет ничего опаснее мужчины из прошлого, который вдруг начинает говорить правильные вещи правильным голосом.

— Не надо, — отрезала я. — Только не смей приходить сюда и делать вид, что умеешь меня понимать.

— Я и не делаю вид.

— Да? А что тогда ты делаешь?

Он не ответил сразу.

Вместо этого снял перчатки — медленно, по одной, как будто у нас тут не напряженный разговор, а званый вечер с плохим шампанским. Положил их на край ближайшего стеллажа. Я завороженно уставилась на его руки и тут же мысленно врезала себе по лбу.

Господи, Ника.

Соберись.

Это руки. Просто руки. Не явление Христа народу.

Хотя, справедливости ради, когда-то именно эти руки умели так поправить мне волосы с шеи, что я забывала собственное имя.

— Я хотел тебя увидеть, — сказал он наконец.

У меня вырвался короткий нервный смешок.

— Через три года?

— Да.

— Серьезно?

— Да.

— Как трогательно. Где-то сейчас плачет один сценарист мелодрам.

Его взгляд потемнел.

Неуловимо, но я заметила. Я всегда замечала такие вещи. Когда-то это знание казалось мне привилегией. Потом выяснилось — скорее формой эмоционального самоистязания.

— Ты можешь сколько угодно шутить, — тихо сказал он, — но это не отменяет того, что разговор нам нужен.

— Нам? — переспросила я. — Андрей, между «нам» и «нужен» ты в прошлый раз очень уверенно выбрал себя.

Я не собиралась говорить это именно так.

Фраза вылетела сама — быстрая, острая, с зазубренным краем.

И попала.

Он чуть отвел взгляд. Всего на секунду. Но мне хватило.

Маленькая, гадкая часть меня тут же довольно зашевелилась. Ага. Больно? Отлично. Поживи в этом ощущении. Обустройся. Повесь шторы.

Три года назад, когда мы расходились, Андрей был безупречно спокоен. Настолько, что мне хотелось встряхнуть его изо всех сил, только бы на этом красивом, сдержанном лице появилась хоть одна настоящая трещина.

Я тогда кричала.

Он — нет.

Я плакала.

Он — нет.

Я говорила ужасные вещи, половину из которых не хотела говорить, но уже не могла остановиться.

Он стоял напротив и смотрел так, будто я не жена, с которой рушится жизнь, а сложный пункт договора, который придется урегулировать без лишнего шума.

И именно это меня добило.

Не само расставание даже.

А то, с какой аккуратной холодностью он его оформил. Как будто наш брак не умер, а был цивилизованно архивирован.

— Ты не имеешь права вот так приходить, — сказала я уже без насмешки. — Не спустя столько времени. Не сюда.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Если бы знал, тебя бы здесь не было.

Снаружи по стеклу витрины прошла полосой метель. Ветер кинул снег в окно, словно хотел подслушать, чем кончится эта сцена. Колокольчик над дверью едва слышно звякнул. Лампы мягко гудели. Где-то в глубине магазина тикали настенные часы — слишком бодро, почти издевательски.

Вот что меня всегда поражало: даже в моменты, когда у тебя внутри рушится целый континент, внешний мир продолжает вести себя как ни в чем не бывало.