— А у меня есть машина и меньше желание спорить о логистике.

— Неправда. У тебя огромное желание спорить. Просто ты делаешь это с лицом человека, который якобы выше суеты.

Мама подняла руку.

— Всё. Стоп. Хватит.

Мы одновременно замолчали.

И посмотрели друг на друга.

И, честное слово, если бы кто-то в этот момент предложил мне крупную сумму за признание, что мы с Андреем иногда были похожи до жути, я бы, наверное, согласилась. Мы спорили разными способами, но с одинаковым упорством. Просто он был как холодный клинок, а я — как горящий фейерверк в закрытом помещении.

— Я съезжу, — сказал Андрей уже тише. — И вернусь.

Я закатила глаза, но промолчала.

Потому что в отличие от вчерашнего вечера сейчас у меня не было ни сил, ни морального права превращать все в выяснение отношений. Папа лежал в палате. Мама держалась на характере и кофе. А я… я могла хотя бы не устраивать спектакль у ординаторской.

— Хорошо, — сказала я.

Андрей кивнул и ушел.

Мама посмотрела ему вслед.

Потом на меня.

Потом снова ему вслед.

О нет.

Нет-нет.

Я слишком хорошо знала этот материнский взгляд. Он означал, что в ее голове прямо сейчас выстраивается целая схема человеческих отношений, в которой слишком много точек уже соединены, и сейчас она захочет обсудить.

— Мам, — предупредила я.

— Что «мам»?

— Даже не начинай.

— Я ничего не говорю.

— Вот и не надо.

— Но думаю.

— Особенно это.

Она фыркнула.

— Ты вся в отца. Тот тоже сразу начинает огрызаться, если понимает, что разговор ему не понравится.

— Неправда.

— Правда. И не смотри так, будто я тебе чужой человек. Я тебя, между прочим, рожала.

Я невольно улыбнулась.

— Сочувствую.

— Я себе иногда тоже.

Мы вернулись в палату.

Папа дремал. Мы с мамой сели у окна. За стеклом медленно кружил снег. Больничный двор выглядел так, словно кто-то решил посыпать депрессию сахарной пудрой. Не помогло, конечно, но хотя бы стало живописнее.

— Он приехал сразу, — тихо сказала мама, не глядя на меня.

Ну вот. Началось.

— Мам.

— Я просто говорю.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не хочу сейчас ничего чувствовать по этому поводу.

— А ты уже чувствуешь.

Я закрыла глаза.

Мама всегда умела попасть не в бровь, а в самую сердцевину, и делала это с той мягкой неотвратимостью, от которой невозможно было защититься даже сарказмом.

— Он не обязан был, — сказала она.

— Знаю.

— Но приехал.

— И что?

— Ничего.

— Мама.

— Ника, я не толкаю тебя никуда. Я не слепая. Я видела, как тебе было больно. Но и не признать, что человек не отвернулся сейчас, я тоже не могу.

Я смотрела на снег.

На белые хлопья, которые падали так упорно, будто хотели засыпать все следы, даже те, что внутри.

— Иногда поздняя помощь только хуже, — сказала я.

Мама долго молчала.

— Иногда да, — наконец ответила она. — А иногда это единственное, что человек умеет сделать, когда уже все испортил.

Мне нечего было на это сказать.

Потому что в этой фразе было слишком много правды. И слишком много не только про Андрея.

Глава 7

Глава 7

Андрей вернулся через сорок минут. Конечно, не с пустыми руками. С пустыми руками он, кажется, в принципе не существовал. То документы, то кофе, то лекарства, то нервы мои в пакете навынос.

Он вошел в палату тихо, поставил пакет с препаратами и бумаги на тумбочку, поздоровался с папой и вдруг оказался до странности уместным в этой больничной реальности. Как будто не бывший муж, а человек, который всегда умеет собраться в правильную форму под обстоятельства. Когда-то это было одним из тех качеств, от которых я влюбилась окончательно. Потом тем же самым качеством он меня и раздавил.

Опасно, когда достоинства и оружие — это одно и то же.

— Всё купил, — сказал он маме.

— Спасибо.

— Не за что.

Я чуть не закатила глаза. Да что ж у них у всех за культ этой фразы? В нашей жизни уже явно назрел дефицит честного «вообще-то есть за что, но ладно».

Папа приподнялся на подушке и посмотрел на пакет.

— Это мне столько?

— Тебе, — сказала мама.

— Хорошо жить в стране, где одной аптечкой можно вооружить небольшой отряд.

— Это ты себе расскажи, когда снова захочешь таскать мешки с цементом, — парировала я.

— Это был один мешок.

— На спор.

— Мужчина без спора — это шкаф.

Я фыркнула.

Папа посмотрел на Андрея.

— Видишь, как меня тут травят? А я при смерти почти был.

— Не драматизируй, — сказала мама.

— Это не драматизация. Это художественное оформление диагноза.

Да, определенно. Ему лучше. Если человек шутит так нагло, значит, организм снова поверил в собственную бессмертность.

Мама ушла оформлять что-то у медсестры, и мы с Андреем остались в палате вдвоем с папой. Сцена была до странности бытовой и оттого особенно невыносимой. Когда-то я бы не придала ей значения. Муж. Отец. Разговоры о лекарствах. Обычная жизнь. А теперь каждая такая минута резала по памяти как тонкая бумага по пальцу — вроде пустяк, а жжет адски.

— Ника, — сказал папа, глядя на меня поверх очков, которые успел надеть бог знает когда. — Принеси воды, а?

Я прищурилась.

— Вода у тебя на тумбочке.

— Холодная.

— Папа.

— Ну сходи, не жадничай.

Это было слишком очевидно.

Настолько очевидно, что даже смешно. Мой отец, этот заслуженный патриарх, ветеран жизненных бурь и сторонник прямолинейности, сейчас самым позорным образом выпроваживал меня из палаты. Ради чего? Чтобы поговорить с Андреем? Чтобы устроить тайный мужской консилиум? Чтобы, не дай бог, попытаться нас помирить на фоне кардиологии и капельниц?

— Вы сейчас оба нарываетесь, — предупредила я.

Папа сделал невинное лицо человека, которого оклеветали без суда и следствия.

— На воду.

Я бросила на Андрея взгляд.

Он стоял у окна и, кажется, почти улыбался.

Почти.

Подлец.

— Ладно, — сказала я. — Но если вы тут без меня устроите совет старейшин, я вернусь с кипятком.

— Жестокая женщина, — заметил папа.

— Вся в мать.

— Нет, у матери методы тоньше.

Я вышла.

И не успела сделать трех шагов, как замедлилась.

Потому что, конечно, мне было любопытно.

Нет, не любопытно. Это слишком легкое слово. Мне было тревожно, раздраженно, ревниво и вообще сразу все. Мужчины почему-то всегда уверены, что стоит им остаться без женщин на пять минут, как они немедленно могут начать обсуждать их судьбы, чувства, ошибки и характеры с видом верховного арбитража.

Я остановилась у автомата с водой, наполнила стакан, постояла лишнюю минуту и все-таки вернулась.

Дверь в палату была прикрыта не до конца. Голоса доносились отчетливо.

— …ей было очень плохо, — это папа.

Я застыла.

— Я знаю, — Андрей.

— Нет. Не знаешь. Видел — может быть. Но не знаешь.

Я медленно выдохнула.

Это вообще законно? Стоять под дверью собственной семейной драмы и подслушивать разговор о себе, как неуверенная героиня дешевого романа? Нет. Но я же не просто героиня дешевого романа. Я еще и владелица книжного, а значит, имею профессиональную склонность к наблюдению за человеческими катастрофами из-за шкафа.

— Она всегда была сильная, — говорил папа. — Слишком. Это не плюс, если хочешь знать. Такие не просят помощи, пока уже не поздно.

— Я знаю, — повторил Андрей.

— Опять «знаю».

Пауза.

— Если бы знал по-настоящему, не ушел бы так.

У меня сжало горло.

Даже сквозь дверь я почувствовала, как изменился воздух в палате. Папа был не из тех, кто повышает голос, когда зол. Он говорил тише. И от этого становилось только хуже.

— Я не прошу у вас прощения, — сказал Андрей.

— Правильно. Не у меня надо просить.