Меня от этого буквально передергивало.

— Терпеть не могу неопределенность, — сказала я.

— Я знаю.

— И все равно ей меня кормишь.

— Потому что определенность сейчас прозвучит как давление.

Я усмехнулась.

— А ты, оказывается, поумнел.

— Ты тоже.

— Да. Теперь я хотя бы сразу понимаю, когда мне опасно.

— И все еще открываешь дверь?

Я замерла.

Ну надо же.

Укусил.

Точно. Тонко. В ответ.

На секунду между нами снова вспыхнуло то старое: напряжение, ум, азарт, непроговоренная химия. От него у меня когда-то кружилась голова. Сейчас — только сбоил пульс.

— Не обольщайся, — сказала я. — Я открыла дверь, потому что ждала такси в человеческом обличье, а не личную драму с кофе.

— Тогда считай, что сервис оказался расширенным.

— Это худший премиум-пакет в моей жизни.

Он усмехнулся.

И я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что скучала по этому. Не по нему целиком — нет, упаси боже. По этому обмену репликами. По ощущению, что кто-то рядом успевает ловить мои колкости на лету и возвращать их назад, уже острыми с другой стороны.

— Нам пора, — сказал он, глянув на часы.

Я кивнула и поднялась.

Пока я надевала пальто, Андрей молча взял с подоконника мои перчатки и подал мне. И в этом маленьком, до боли привычном жесте было столько прошлого, что я на секунду зависла.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что.

— Опять ты это говоришь так, будто у нас все нормально.

— А у нас не нормально, Ника.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо на меня.

Без улыбки.

Без защиты.

— Я это очень хорошо знаю.

И вот после этого спорить стало нечем.

Мы вышли из квартиры.

На лестнице я шла на полшага впереди, но все равно чувствовала его за спиной. Как раньше. Тогда мне это нравилось — ощущение, что сзади идет кто-то, кто точно поймает, если я оступлюсь. Сейчас оно пугало. Потому что у меня давно уже была только одна точка опоры — я сама. И если вдруг начинало казаться, что это не так, внутри сразу срабатывала сирена.

Снаружи снова шел снег.

Машина была теплой.

Кофе — допит.

Разговор — не закончен.

И день, кажется, собирался добить меня окончательно.

Глава 6

Глава 6

В кардиологии утром пахло тем же, чем и ночью, только сильнее: хлоркой, кофе из автомата, чужими переживаниями и тем особенным больничным воздухом, который как будто проходит через фильтр человеческой беспомощности. На удивление, утро не делало это место ни светлее, ни добрее. Просто добавляло подробностей.

Пожилая дама в халате медленно шла по коридору, волоча за собой тапки с обреченностью античного хора. Молодой парень у окна говорил по телефону так тихо, словно боялся, что лишний децибел может ухудшить кардиограмму кого-то из родных. Медсестры двигались быстро и слаженно, как люди, давно понявшие: чужие трагедии не повод опаздывать на обход.

Мама уже ждала нас у палаты.

Она посмотрела на меня, потом на Андрея, потом снова на меня.

Взгляд был красноречивый. Очень.

В этом взгляде было все: «не сейчас», «не при мне», «я потом спрошу» и «если вы двое опять что-нибудь устроите, у меня будет второй пациент в семье, и это будете вы».

— Как он? — спросила я.

— Лучше, — ответила мама. — Уже спорит с медсестрой насчет каши.

Я закрыла глаза на секунду и благодарно выдохнула.

Папа, спорящий насчет каши, это почти символ стабильности мира. Где-то есть смерть, налоги и политические кризисы, но пока мой отец способен скандалить из-за больничного завтрака, все еще можно надеяться на лучшее.

— Врач будет через десять минут, — сказала мама. — Сказал, зайдет в ординаторскую.

— Хорошо.

Мы вошли к папе.

Сегодня он выглядел лучше. Бледный, да. Уставший, да. Но уже не такой серый, не такой пугающе хрупкий. На тумбочке стояли стакан с водой, очки, газета и пакет с мамиными домашними сухарями, потому что даже инфаркт не смог отменить ее убежденность, что человека можно вылечить правильной выпечкой.

— О, явились, — сказал папа, увидев нас. — Вся делегация. Можно начинать совет директоров.

— Ты вообще умеешь просто полежать? — спросила я, подходя ближе.

— А я что делаю? Я лежу с исключительным талантом.

— И говоришь при этом без остановки.

— Так сердце-то, слава богу, не язык.

Мама всплеснула руками.

— Сергей!

— Что «Сергей»? Я пациент. Мне положены слабости.

— Тебе положен покой.

— Покой мне только снится, и то в плохую погоду.

Я не выдержала и улыбнулась.

Папа поймал это и сразу смягчился. Он всегда чувствовал, когда надо перестать клоуничать и просто быть рядом. За этим его ехидством жила очень точная, очень мужская нежность — не в словах, а в выборе момента.

— Иди сюда, — сказал он мне.

Я подошла.

Он взял меня за руку. Посмотрел внимательно.

— Спала плохо?

— На редкость проницательно.

— Глаза красные.

— Это мода такая.

— Дрянная мода.

— Согласна.

Его пальцы чуть сжались.

— Не бойся.

И вот тут мне стало почти невозможно держать лицо.

Потому что именно так всегда бывает с родителями: они лежат под капельницей, а успокаивают тебя. Слабеют они, а беспомощно снова становишься ты. И никакой взрослости на это не хватает.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Врешь, — спокойно сказал папа.

— Врешь не менее убедительно, чем она, — вставил Андрей от окна.

Я резко повернула голову.

— Простите, а кто вас сегодня назначил комментатором моего внутреннего состояния?

— Жизнь, — сказал папа. — У нее дурной вкус, но богатая фантазия.

Да что ж такое.

Они что, заранее где-то репетировали этот дуэт? Или мужчины в стрессовых ситуациях автоматически переходят на один и тот же канал вещания: «сейчас мы будем невозмутимо действовать тебе на нервы, но с заботой»?

— Вы оба невозможны, — сообщила я.

— Зато тебе не скучно, — с удовлетворением ответил папа.

Мама за спиной устало вздохнула так, что в одном этом звуке поместился двадцатипятилетний брак, инфаркт и желание выдать нам всем успокоительное по рецепту.

Врач оказался молодым, сухощавым мужчиной с цепким взглядом и манерой говорить так, будто каждое слово должно ложиться в голову без лишнего драматизма. У таких людей либо прекрасная статистика, либо они тайно играют в шахматы с человеческой паникой и почти всегда выигрывают.

Мы вышли с ним в ординаторскую.

Он объяснял спокойно: инфаркт был, да, серьезный, но помощь оказали быстро, динамика хорошая, дальше — реабилитация, лекарства, контроль, никакого героизма, минимум нервов и работа под строгим надзором семьи.

На словах «никакого героизма» я даже не выдержала:

— Вы это моему отцу лично скажите. Он считает, что отдых — это городская легенда для слабохарактерных.

Врач улыбнулся краем рта.

— Я уже понял.

Мама задавала вопросы по делу. Я — по тревоге. Андрей молчал, но слушал внимательно, с тем сосредоточенным выражением лица, которое когда-то означало: он уже все запомнил, проанализировал и выстроил план. Мне от этого выражения хотелось одновременно выдохнуть и немедленно начать сопротивляться.

Проклятая привычка доверять человеку, которому больше не должна.

Когда врач ушел, мама сказала:

— Я сегодня останусь с Сергеем до обеда, потом поеду домой за вещами. Ника, ты можешь посидеть здесь?

— Конечно.

— Андрей поможет с лекарствами, — добавила мама.

Я прищурилась.

— Простите, а у нас уже распределение ролей произошло без моего участия?

— Не начинай, — устало сказала мама.

И это «не начинай» сегодня явно решило стать моим персональным девизом.

Андрей оттолкнулся от стены.

— Я съезжу в аптеку и привезу список.

— Я сама могу.

— Можешь. Но я быстрее.

— У меня тоже есть ноги, деньги и базовые навыки покупки медикаментов.