Я села в кресло напротив. Поджала ноги под себя. На мне была старая футболка и теплые носки, и, если честно, в этом виде я меньше всего походила на женщину, с которой нужно восстанавливать эпическую любовь. Скорее на человека, который вот-вот начнет рассуждать о смерти, мужчинах и коммунальных платежах с одинаковой степенью мрачного вдохновения.

— Ты ее любил, — сказала я. — Мать.

Не вопрос.

Он кивнул.

— Конечно.

— И сейчас любишь.

Он долго молчал.

Потом очень тихо ответил:

— Я не знаю, как это теперь называется.

У меня защемило внутри.

Потому что есть вещи, в которых юмор бессилен. Когда рушится любовь между мужчиной и женщиной — это больно, да. Но у такой боли хотя бы есть культурный аппарат: песни, книги, кино, психотерапия, подруги с вином, ритуал переживания. А когда трещит материнская фигура внутри взрослого мужчины — это что-то более дикое. Более безымянное. И оттого страшнее.

— Она всегда была такой? — спросила я.

Он смотрел в чай.

— Властной — да. Холодной — да. Уверенной в своей правоте — всегда. Но чтобы настолько…

Он замолчал.

— Думаю, я просто не хотел видеть.

— Потому что это мать.

— Потому что это мать, — согласился он. — И потому что мне было удобно думать, что ее жесткость — просто форма заботы.

Я вздохнула.

— Женщины часто это умеют. Заворачивать контроль в заботу. Получается особенно опасно.

— Ты поэтому всегда была с ней настороже?

— А ты только сейчас заметил? Спасибо, я польщена скоростью наблюдения.

— Я замечал. Но не понимал масштаба.

— Потому что я не хотела ставить тебя между нами.

Он поднял голову.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Потому что любила тебя. Потому что это твоя мать. Потому что если женщина начинает войну со свекровью, она почти всегда автоматически выглядит жалкой, даже если права. И потому что мне казалось… — я улыбнулась криво, — мне казалось, что если я буду достаточно умной, спокойной, терпеливой, она когда-нибудь решит, что я не временное стихийное бедствие в твоей жизни, а человек.

— Мне жаль.

— Хватит говорить мне это тоном человека, который стоит с букетом на развалинах дома.

— Но мне правда жаль.

— Я знаю.

Мы замолчали.

За окном падал снег.

Вдалеке проехала машина.

Чай остывал.

И в этой ночной тишине вдруг стало невозможно не спросить то, что сидело во мне с вечера, как заноза.

— Тебе было страшно? — спросила я.

Он не сделал вид, что не понял.

— Очень.

— Когда узнал?

— Да.

— И потом?

Он кивнул.

— Особенно потом.

Я нахмурилась.

— После операции?

— После тоже. Пока ждал результаты. Пока не знал, вернется ли. Пока думал, как долго смогу работать. Пока пытался не сойти с ума и делать вид, что все под контролем.

— Один.

Это вырвалось жестче, чем я планировала.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Я почувствовала злость.

Снова.

Но не ту яркую, которая бьет словами. А ту, что течет глубже. Как расплавленный металл.

— Ты даже в болезни умудрился быть один из принципа.

— Не из принципа.

— А из чего?

Он помолчал.

— Из ужаса, — сказал тихо. — Что если я позволю тебе быть рядом, а потом…

Не договорил.

И не нужно было.

Я и так поняла.

А потом умру.

А потом останусь сломанным.

А потом ты увидишь меня слабым.

А потом я не смогу быть тем, кем привык для тебя быть.

Мужчины, конечно. Их гордость иногда похожа на дорогой хрусталь: красивая, тяжелая, фамильная и совершенно не приспособленная к реальной жизни.

— Идиот, — сказала я мягко.

Он опустил глаза.

— Да.

— Я бы тебя не бросила.

— Я знаю.

— Нет, Андрей. Только сейчас знаешь. А тогда нет. И в этом вся проблема.

Он поднял взгляд.

И в этом взгляде было столько позднего понимания, что мне пришлось отвернуться.

Потому что еще немного — и я либо заплачу, либо подойду и сяду к нему на колени, а это уже совершенно другой жанр ночной терапии.

— Надо спать, — сказала я.

— Да.

Никто не двинулся.

Конечно.

Потому что у нас с ним все всегда было сложно даже в очевидных моментах. Скажи нам обоим «доброй ночи» и поставь между нами пустую комнату — мы все равно умудримся превратить ее в пространство с напряжением.

Я встала первой.

Поставила чашку в раковину.

Он тоже поднялся.

Подошел ближе.

— Ника.

Я обернулась.

— Что?

Он стоял совсем рядом.

Так, что я видела усталость в каждой черте его лица, и странную, почти болезненную нежность во взгляде. Не ту гладкую мужскую нежность, которую продают в сериалах вместе с драматической музыкой. Настоящую. Неуверенную. Будто он сам не до конца верит, что еще имеет право смотреть на меня так.

— Если бы можно было вернуть тот момент, — тихо сказал он, — я бы сказал тебе правду.

У меня дрогнуло сердце.

Опять.

Сколько можно вообще.

— Я знаю, — ответила я.

И это была чистая правда.

Вот теперь — знала.

Не умом.

Глубже.

И от этого было и больнее, и легче одновременно. Как если бы из раны наконец достали осколок, но сама рана от этого не исчезла, только начала по-настоящему ныть.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Спокойной ночи.

Я пошла к спальне.

У самой двери остановилась.

Не оборачиваясь, сказала:

— Если снова не сможешь уснуть, разбуди меня.

Тишина.

А потом его голос:

— Зачем?

Я положила ладонь на дверной косяк.

— Затем, что иногда человеку нельзя быть одному. Помнишь?

И только потом вошла в спальню, закрыв за собой дверь.

Глава 16

Глава 16

Утро началось со звонка в домофон и ощущения, что реальность окончательно превратилась в цирк с уклоном в нервный срыв.

Я еще не успела толком открыть глаза, как заспанная часть мозга уже поняла: это не папа, не мама и не Андрей — он бы в домофон не звонил, он спал в гостиной. Это, значит, кто-то внешний. Кто-то из той категории людей, которые обычно приходят не вовремя и несут либо проблемы, либо букеты, либо проблемы в виде букетов.

Я выскочила из спальни, завернутая в халат и недовольство.

Андрей уже стоял в коридоре, растрепанный, сонный и по-домашнему опасный. Вот нельзя мужчинам с такой внешностью выглядеть по утрам так, будто они всю жизнь имели законное право жить в твоей квартире. Это подрывает моральные основы.

— Я открою, — сказал он.

— Еще чего. Это моя квартира, мои коммунальные ужасы и, возможно, мой курьер с плохими новостями.

Я подошла к домофону.

— Кто?

— Ника, это я, — пропела снизу Алиса. — И я с пирожными, потому что ситуация требует сахара и моей яркой личности.

Я выдохнула.

Ну конечно.

Кто же еще.

Открыла.

Повернулась.

И только тут увидела, как Андрей стоит посреди коридора в футболке и спортивных штанах, босой, с тем самым утренним лицом, когда мужчина еще не собрал броню, но уже полностью годен для нанесения женщинам эмоционального ущерба одним видом ключиц.

— Быстро оденься, — прошипела я.

Он поднял бровь.

— Почему?

— Потому что через тридцать секунд в эту квартиру войдет Алиса, а я не хочу потом полдня слушать про то, как у меня тут по утрам разгуливают визуальные искушения.

— Это очень точная формулировка.

— Андрей!

— Уже ухожу.

Он развернулся к гостиной как раз в тот момент, когда в дверь позвонили.

Я открыла.

Алиса влетела внутрь вместе с морозным воздухом, запахом ванили и собственной неутомимой энергией. На ней была красная шапка, огромный шарф, белая куртка и выражение лица человека, который пришел спасать, анализировать и при необходимости слегка скандалить.

— Так, — сказала она, скидывая сапоги. — Где моя трагическая подруга? И почему у нее в прихожей мужские ботинки размером с…