— Ой, перестань. Я взрослая женщина. Я имею полное право иногда быть стервой по выбору, а не по обстоятельствам.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

— Это успокаивает.

— Что именно?

— Что я не один такой.

Я посмотрела на него, прищурившись.

— Какой — такой?

Он чуть пожал плечами.

— Сложный.

— Андрей, ты не сложный. Ты — как дорогой сейф, который сначала хочется открыть, потому что красиво и интересно, а потом выясняется, что инструкция на китайском, код сбоит, а внутри вообще может лежать динамит.

Он медленно кивнул.

— Очень лестно.

— Я старалась быть точной.

Он сделал шаг в комнату.

Потом еще один.

И вот опять. Опять это странное натяжение воздуха, которое возникает между людьми не из-за действия, а из-за его возможности. Когда до поцелуя еще далеко, но уже слишком близко для спокойной беседы о текстиле.

— А ты? — спросил он.

— Что — я?

— Какая ты?

Я фыркнула.

— Сейчас? Уставшая. Злая. Невыспавшаяся. В спортивных штанах под достойным свитером.

— Нет. Вообще.

Я замолчала.

Потому что это был опасный вопрос.

Не в смысле интимности даже. Хуже. В смысле честности. Люди редко спрашивают друг друга по-настоящему: какой ты? Обычно они имеют в виду удобную версию — для свидания, для семьи, для работы, для истории, которую потом можно рассказать друзьям без лишнего неловкого молчания.

А он сейчас спросил всерьез.

— Я? — переспросила я, чтобы выиграть секунду.

— Ты.

Я опустилась в кресло. Просто чтобы не стоять напротив него, как на тонкой границе между прошлым и глупостью.

— Я человек с хорошей фантазией и плохими механизмами самозащиты, — сказала я. — Я умею быть очень веселой, если не больно. И очень колючей, если страшно. Я люблю порядок только в книгах и на полках, а в жизни всегда немного живу как попало. Я быстро привыкаю к людям, если люблю, и очень долго потом отвыкаю. Я иногда говорю слишком резко, потому что боюсь сказать слишком нежно. И я… — я запнулась, — я, кажется, все еще не научилась жить так, чтобы не надеяться на лучшее даже там, где уже видела худшее.

Он смотрел на меня так, будто я только что вытащила из себя не ответ, а оголенный нерв и положила между нами.

— Твоя очередь, — сказала я быстро, пока не передумала и не умерла от стыда.

Он сел на край дивана.

Плечи его впервые за вечер немного расслабились.

— Я упрямый.

— Это я уже заметила. Еще лет шесть назад.

— Я привык все держать под контролем, потому что не умею иначе справляться со страхом. Я часто принимаю решения слишком быстро, если думаю, что медлить опасно. Я хуже, чем кажусь, в доверии. И лучше, чем кажусь, в верности.

У меня внутри что-то болезненно дернулось.

Лучше, чем кажусь, в верности.

Вот тебе и весь наш брак в одной строке. Я строила себе сценарии с другой женщиной, а он, оказывается, боролся не с искушением, а с собственной головой и смертью.

— Я люблю молчать рядом с теми, кому доверяю, — продолжил он. — И ненавижу объяснять очевидное. Это, как выяснилось, не всегда достоинство.

— Мягко сказано.

— Я знаю. Еще я… — он сделал паузу, — я очень плохо переживаю мысль, что могу стать для любимого человека слабостью вместо опоры.

Вот.

Вот оно.

Сердце моей беды.

Сердце его ошибки.

И, может быть, сердца всей той любви, которая с самого начала была слишком гордой, слишком сильной и слишком неумелой в уязвимости.

— Андрей, — сказала я тихо, — иногда быть слабостью и быть любимым — это одно и то же.

Он не ответил сразу.

Потому что, кажется, это было именно то, что он и сам начинал понимать, но слишком поздно.

Я поднялась.

— Ладно. Хватит философии на квадратный метр. Я пойду спать, пока мы окончательно не превратились в пару людей, которые обсуждают душу под пледом и чай. Это уже не роман, а коварная ловушка для психики.

Я направилась к двери в спальню.

— Ника.

Я обернулась.

Он смотрел на меня прямо.

— Спасибо, что не оставила меня одного.

У меня сжалось горло.

И вот тут мне пришлось включить последний уцелевший механизм обороны — шутку.

— Не обольщайся. Это временная гуманитарная акция. Как только ты выспишься, я снова стану неприятной.

— Буду ждать.

— Не надо. Это у тебя обычно плохо заканчивается.

Я ушла в спальню и прикрыла дверь.

Легла.

Выключила свет.

Закрыла глаза.

И, конечно же, поняла, что теперь заснуть будет еще труднее.

Потому что по ту сторону стены спал мужчина, которого я любила, ненавидела, потеряла и, кажется, только что начала заново видеть. Не как символ своей боли. Не как красивого предателя. Не как бывшего. А как человека.

А это, к сожалению, всегда самый опасный этап.

Глава 15

Глава 15

Ночью я проснулась от тишины.

Знаю, звучит глупо. Но иногда именно тишина будит сильнее любого шума. Когда квартира, город, снег за окном и даже собственное сердце вдруг звучат слишком отчетливо — будто мир задержал дыхание и ждет, что ты сделаешь дальше.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и понимала: сна больше не будет.

На часах — половина третьего.

За окном фонарь рисовал на шторах бледный прямоугольник. Радиатор тихо щелкал. Соседи сверху, к счастью, перестали двигать мебель и, возможно, наконец нашли то расположение дивана, которое примиряет их с жизнью.

Я повернулась на бок.

Потом на другой.

Потом сдалась и встала.

На цыпочках вышла из спальни, дошла до кухни. Включать свет не стала — только лампу над плитой. Желтоватый круг лег на стол, на чашки, на фруктовую вазу с одним одиноким мандарином, который выглядел так, будто тоже чувствует себя покинутым.

Я налила воды.

Сделала глоток.

И только тогда заметила, что в гостиной не спят.

Андрей сидел на диване, босиком, в темной футболке, с локтями на коленях. Свет из кухни падал на него сбоку, и в этом полумраке он казался одновременно ближе и чужим. Как старая фотография, вдруг ожившая не в том времени.

— Прости, — сказал он, заметив меня. — Разбудил?

— Нет. Меня разбудила моя нервная система. Ты просто оказался в комплекте.

Он кивнул и потер лицо ладонями.

— Не спится?

— Смешной вопрос. Учитывая, что у нас тут вообще-то ночь откровений и морального обрушения родственных конструкций.

Я открыла шкафчик, достала вторую чашку.

— Будешь чай?

— Буду.

Конечно.

Опять чай.

Если бы кто-то снял кино про эти сутки, оно должно было называться не драматично и красиво, а честно: «Люди, которые пытаются пережить ад литрами кипятка».

Пока вода грелась, я вдруг почувствовала себя странно спокойно.

Не хорошо.

Не легко.

Просто спокойно.

Наверное, когда ты долго плаваешь в сильных эмоциях, организм иногда включает режим экономии. Чтобы не сгореть окончательно. И в этой тишине, среди ночи, босого пола, темной кухни и мужчины в гостиной, который больше не мог уснуть после встречи с собственной матерью, было что-то почти настоящее. Без защит. Без позы. Без дневной необходимости держать лицо.

— О чем думаешь? — спросила я, ставя перед ним чашку.

Он взял ее обеими руками. Согрел пальцы.

— О том, как много в моей жизни было уверенности без понимания.

Я прислонилась к дверному косяку.

— Это почти афоризм.

— Это почти диагноз.

— По нынешним временам — даже модный.

Он поднял на меня глаза.

И в темноте они были еще светлее, чем обычно.

— Ты не обязана меня сейчас утешать.

Я фыркнула.

— Андрей, если бы я хотела утешать, это выглядело бы гораздо мягче. Я сейчас скорее в режиме сочувствующего допроса.

— Звучит похоже на наш брак.

— О, нет. Наш брак был куда эстетичнее. Там хотя бы вино было хорошее.

Уголок его рта дернулся.