Мой голос дрогнул.

Слово «рядом» всегда было для меня важнее «навсегда». Потому что навсегда — обещание. А рядом — выбор. Ежедневный. Иногда тяжелый. Иногда неблагодарный. Но настоящий.

Андрей сделал шаг.

Потом еще один.

Остановился так близко, что я видела, как пульсирует жилка у него на шее.

— Понимаю, — сказал он.

И в этой тихой фразе было столько сломанного, несказанного, пережитого в одиночку, что мне захотелось закричать.

Вместо этого я прошептала:

— Тогда почему ты не пришел потом?

Он смотрел на меня.

Долго.

Тяжело.

Как человек, которому сейчас придется вскрыть еще одну рану, уже поверх первой.

— Пришел, — сказал он.

Я не поняла.

Просто не сразу поняла.

— Что?

— Я пришел к тебе через неделю после того, как получил окончательный прогноз. В ту квартиру, где ты тогда жила.

Я медленно моргнула.

— Нет.

— Да.

— Нет. Меня там не было.

— Я знаю. Ты съехала.

У меня внутри похолодело.

Потому что я действительно тогда переехала. В спешке. Назло. С ощущением, что если останусь хоть на день дольше, стены начнут говорить его голосом. Я сняла новую квартиру и никому почти не сказала адрес. Даже часть друзей узнала спустя месяц.

— Ты мог позвонить.

— Мог.

— Мог написать.

— Мог.

— Мог спросить у кого угодно, где я.

Он кивнул.

— Мог.

Глава 10

Глава 10

После его фразы «я понимал это каждый день» на кухне стало тихо так, что я услышала, как в соседней квартире кто-то закрыл холодильник. Обычный бытовой звук. А мне показалось, что мир на секунду перестал дышать.

Андрей стоял напротив, все еще слишком близко, и смотрел на меня так, будто только что рассказал не просто правду, а вынул из себя что-то, что держало его на месте все эти годы. Я чувствовала это. Не умом — кожей. Той самой, которая помнила его лучше, чем я хотела себе признаваться.

— Тебе нужно уйти, — сказала я.

Но голос прозвучал неубедительно даже для меня.

Он не двинулся.

— Ника.

— Не надо.

— Что именно?

— Смотреть на меня так, будто я могу тебя спасти.

Он покачал головой.

— Я не прошу спасать.

— А что ты просишь?

Он молчал. Долго. Так долго, что я успела выдохнуть всю злость, всю усталость и всю ту старую, выжженную боль, которая жила во мне с того дня, как я подписала бумаги. И только после этого он ответил:

— Побыть здесь. Недолго.

Я усмехнулась. Горько. Почти ласково к собственной глупости.

— «Недолго» у нас с тобой обычно затягивается на годы.

Уголок его рта дрогнул, но улыбки не вышло. Слишком усталое лицо, слишком тяжелый вечер, слишком много всего между нами.

Он все-таки сделал шаг назад. Не к выходу — к столу. Опустился на стул, как человек, у которого больше нет сил держать спину. Я вдруг заметила, как он побледнел. Не бледность испуга — бледность истощения. Когда человек уже не может даже притворяться сильным.

— Ты не ел, — сказала я.

Не вопрос. Констатация.

— Некогда было.

— Садись.

Я достала из холодильника вчерашний суп. Поставила греться. Достала хлеб. Все движения были автоматическими, почти сонными — но руки помнили, как делать это для него. Когда-то я ненавидела эту привычку. Теперь она казалась просто данностью. Как погода. Как снег за окном.

Андрей не говорил спасибо.

И это было правильно. Спасибо сейчас прозвучало бы как издевательство.

Он ел медленно. Я сидела напротив, сжимая в пальцах остывшую кружку, и смотрела на него. На то, как он опускает ложку. Как трет переносицу, когда думает, что я не вижу. Как смотрит в окно, когда между нами слишком много тишины.

И вдруг я поняла одну очень странную вещь.

Я не хочу, чтобы он уходил.

Не потому что простила. Не потому что забыла. Не потому что снова влюбилась, хотя это тоже случилось где-то по дороге, против всех моих запретов.

А потому что если он уйдет сейчас — один, в эту ночь, после того, как его мать разбила ему внутри все, что еще держалось, — то следующая встреча может не состояться. Не потому что он не придет. А потому что мы оба не выдержим еще одного расставания.

— Оставайся, — сказала я.

Он поднял голову. Взгляд — тяжелый, усталый, но в нем мелькнуло что-то живое. То, что я не видела уже три года.

— Ника…

— На диване. Только не начинай.

Он кивнул. И в этом кивке было больше благодарности, чем во всех словах, которые он мог бы сказать.

Ночью я не спала.

Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала дом. В гостиной было тихо. Слишком тихо для человека, который, наверное, тоже не спал. Но он не включал свет, не ходил, не шуршал. Просто лежал там, за стеной, и я чувствовала его присутствие всем телом. Как будто стены между нами больше не было.

Глупо. Опасно. По-детски.

Я повернулась на бок.

Потом на другой.

Потом села.

В комнату просачивался бледный свет фонаря, рисовал на полу длинные тени. Часы на тумбочке показывали два часа ночи.

Я встала.

Накинула халат.

Вышла в коридор.

В гостиной горела только лампа на столике — тускло, почти интимно. Андрей сидел на диване, босой, в футболке, с чашкой в руках. Увидел меня — и ничего не сказал. Просто смотрел.

— Я тоже не сплю, — сказала я вместо приветствия.

— Я знаю.

— Откуда?

Он чуть усмехнулся.

— Ты всегда ворочаешься, когда не можешь уснуть.

Я замерла.

Господи.

Он помнил даже это.

— Я принесу чай, — сказала, чтобы сказать хоть что-то.

— Не надо.

Я остановилась.

— Почему?

— Потому что давай просто посидим.

Я посмотрела на него. Потом на диван. Потом снова на него.

— Ты серьезно?

— Да.

— Мы не умеем просто сидеть, Андрей.

— Научимся.

Я нервно выдохнула. Но села.

На противоположный конец дивана. Поджала ноги под себя. И мы замолчали.

Молчание было странным. Не тяжелым — скорее хрупким. Как стекло, которое еще не знаешь, разобьется или выдержит.

За окном падал снег. Вдалеке слышались редкие машины. Где-то в доме тихо гудели батареи. И я вдруг подумала: вот оно. То, чего у нас никогда не было. Просто быть рядом. Не решать, не спасать, не доказывать, не бороться. А просто — сидеть в темноте, зная, что другой не спит, и тебе от этого легче.

— Расскажи мне, — сказал я через некоторое время. — Всё. Не выборочно. Не «что можно». Всё.

Он повернул голову. Посмотрел на меня долго. Очень долго. Потом поставил чашку.

И рассказал.

Про тот день, когда ему позвонил врач. Про страх, который он никогда раньше не чувствовал. Про операцию, от которой отказывалась половина его собственной воли. Про то, как он сидел в больнице один и думал, что, если умрет, я хотя бы не буду знать, не буду ждать, не буду хоронить его заживо в своем сердце.

Про письмо от матери. Про то, как она сказала ему: «Она уехала. Она не хочет тебя видеть. Она просила передать, что это слишком тяжело — быть с тобой сейчас».

Я слушала и не верила.

Не в то, что он говорит — в то, что это вообще могло произойти. Что кто-то, назвавший себя его матерью, могла написать такое. Что он, сильный, умный, взрослый мужчина, мог в это поверить.

— Почему ты не проверил? — спросила я. Голос дрожал, но я держалась. — Почему ты не позвонил мне? Не приехал? Не спросил прямо?

Он сжал челюсть.

— Потому что боялся, что это правда.

Я закрыла глаза.

— Боже…

— Я был в таком состоянии, Ника, что готов был поверить во что угодно. В то, что ты меня разлюбила. В то, что я тебя недостоин. В то, что лучше мне умереть одному, чем видеть, как ты проходишь через это рядом. — Он провел ладонью по лицу. — Мой мозг тогда работал против меня. И мать просто… воспользовалась этим.

Я смотрела на его руки. На то, как они дрожат. У Андрея. Который никогда не дрожал.