— Уходи, Николай. Сейчас приедет полиция.

Признание и решение

Тишина, наступившая после ухода Николая и охраны, кажется звенящей и хрупкой. Я стою на кухне, опираясь о столешницу, и пытаюсь унять дрожь в руках. Из гостиной доносится низкий голос Максима — он о чем-то говорит Антону, и сын отвечает ему без прежней робости.

Максим входит на кухню. Его взгляд теплый, но усталый.

— Все хорошо, — говорит он. — Антон уже успокоился.

— Спасибо, — шепчу я. — Не знаю, что бы я без тебя…

— Не благодари, — он мягко прерывает меня. — Я должен был это сделать.

Он делает паузу, смотрит куда-то мимо меня, в стену.

— Милана, я… могу остаться сегодня с вами? — Он произносит это совсем неуверенно, что для него необычно. — Хотя бы на диване, в гостиной. На первом этаже. Я хочу быть уверенным, что с вами все в порядке.

Я молчу, переваривая его слова. Это риск. Безумие.

— Твоя жена… — начинаю я.

— Викторию никогда не интересовало, где и с кем я ночую, — его голос становится тверже. — У нас с ней… договорной брак.

В этот момент в кухню вбегает Антон. Его глаза уже не заплаканы, а горят интересом.

— Мам, а дядя Максим правда останется? — Сын хватает меня за рукав. — Он обещал почитать мне на ночь! Ту самую сказку про Мюнхгаузена!

Я смотрю на Максима. Вижу в его глазах застарелую боль. Горечь одиночества. И на самом дне ― робкий проблеск надежды. Сейчас, в этот момент, Белый выглядит не как могущественный бизнесмен, а как человек, который отчаянно хочет быть нужным. Жаждет быть в кругу семьи, заботиться и получать заботу.

Сердце сжимается: я не могу ему отказать. И сыну ― тоже.

— Хорошо, — соглашаюсь я. Вижу, как светлеет лицо Максима. — Оставайся.

Вечер проходит на удивление мирно. Мужчины ― большой и маленький ― поднимаются на второй этаж, в детскую. Максим помогает Антону умыться, чистит с ним зубы. Паста со вкусом жвачки вызывает у сына восторг. Я остаюсь внизу, прибираюсь на кухне, но прислушиваюсь к каждому звуку.

Сверху доносятся обрывки фраз, смех Антона, затем — ровный, спокойный голос Максима. Он читает сказку про барона Мюнхгаузена. Ту, что когда-то спасла нас в машине от детских капризов.

Проходит около получаса. На лестнице раздаются шаги: спускается Максим. Он заходит в гостиную, где я сижу с планшетом, работаю над эскизами для «Небоскреба».

— Уснул, — сообщает он тихо. — Держался до последнего, но глаза сами закрылись.

— Спасибо, — говорю я, не поднимая глаз от экрана. — Ему никто не читал перед сном кроме меня.

Максим садится рядом на диван. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела.

— Покажешь, что рисуешь? — Он наклоняется ко мне, и его плечо касается моего.

Я замираю. Близость Белого обжигает. Память услужливо подкидывает воспоминания: руки на моей талии, губы на шее, шепот в темноте…

— Просто наброски, — стараюсь говорить ровно, но дыхание сбивается. — Ничего интересного.

Но он уже смотрит на экран. Его палец протягивается, чтобы приблизить изображение.

— Это для новой кампании? — спрашивает он. — Мне нравится. Ты всегда чувствовала… душу бренда.

Его рука лежит на спинке дивана за моими плечами. Он не обнимает меня, но это почти объятие. Его дыхание касается моей щеки.

— Милана, — он произносит мое имя так тихо, что это похоже на шепот. — Я…

Он не договаривает. Вместо этого наклоняется и целует меня.

Сегодняшний поцелуй совсем не похож на тот жесткий и требовательный, что был в офисе. Этот ― мягкий, почти несмелый. Он спрашивает, а не требует. И мое предательское тело отвечает ему. Губы сами приоткрываются, руки тянутся к широким плечам, пальцы впиваются в ткань полурасстегнутой рубашки.

Максим чувствует мой ответ, и поцелуй становится глубже, увереннее. Его руки скользят по моей спине, прижимают меня к себе. Я тону в его запахе — дорогой парфюм, смешанный с собственным запахом Максима, его сильного мужского тела. Кажется, он все же немного вспотел, защищая нас с сыном от Николая.

Мы вспоминаем вкус губ друг друга. Проверяем, по-прежнему ли все так же отдает солью кожа над ключицами. Потом ладонь Максима опускается ниже, ложится мне на бедро, и в мозгу будто щелкает выключатель.

Я отстраняюсь. Дышу тяжело, губы горят.

— Нет, — произношу я то, что должна. — Мы не можем.

— Почему? — Его глаза темные, полные желания и недоумения.

— Ты женат, — напоминаю я, и мои слова звучат как приговор. — Я… я не сплю с женатыми. Не становлюсь… любовницей.

Максим замирает. Боль и разочарование мелькают в его взгляде, но он кивает.

— Понимаю, — говорит он тихо. — Прости.

Я встаю с дивана. Ноги подкашиваются.

— Спокойной ночи, Максим. Постель найдешь в шкафу.

Максим не отвечает, только опускает голову, кивая.

Роды и новый старт

Чуть меньше, чем через полгода моя суррогатная беременность приходит к своему закономерному завершению. За окном — конец февраля, хмурое московское утро, падающий снег смешивается с серым небом. Но в душе у меня — яркое, слепящее солнце. Я чувствую первые потуги, глубокие и властные, и понимаю: сегодня все изменится.

Максим, которому я звоню даже раньше, чем в скорую, бросает все совещания и появляется дома — мы теперь живем вместе — за каких-то десять минут. Его лицо бледнее зимнего неба, но руки твердо держат руль. Он отвозит меня в заранее выбранный родильный дом, где все сверкает стерильной белизной и пахнет антисептиком. Но его дальше порога родильного отделения не пускают. Он остается ждать и нервничать под дверями, а меня уводят в предродовую.

Перед этим он успевает быстро позвонить няне. Та успокаивает: Антон в садике, его заберут как обычно, все под контролем. Я киваю, уже почти не слыша его из-за накатывающей волны боли. Мне давно не страшно за сына. С тех пор, как Максим прогнал Николая, наш сын в безопасности. Немного страшно за ту, что рождается сейчас. За нас обеих. Но я обязана справиться!

Все происходит стремительно. Слишком стремительно для моего перегруженного мыслями мозга. Схватки, потуги, команды акушерки, собственное глухое мычание сквозь стиснутые зубы. И вдруг — тихий, но такой настоящий крик. Словно мяукающий. Антон кричал куда увереннее и требовательнее.

— Девочка, — говорит врач, и кладет мне на грудь маленькое, теплое, влажное существо. — Поздравляем.

Я смотрю на ее сморщенное личико, на крошечные пальцы, вцепившиеся в мою грудь, и чувствую, как во мне раскрывается что-то огромное и неконтролируемое. Любовь. Не та, что приходит постепенно, а та, что бьет в сердце сразу, с ног до головы. Я понимаю, что не смогла бы ее отдать. Никогда. Даже если бы пришлось бежать снова. Даже если бы пришлось скрываться.

— Вероника, — шепчу я, еще не зная, согласится ли Максим. — Мы назовем тебя Вероникой.

Меня переводят в палату. Максима пускают ко мне только через пару часов. Он входит бледный, с огромным букетом белых роз и таким потерянным видом, что я смеюсь сквозь слезы.

— Все хорошо, — говорю я. — Все прекрасно. Посмотри на нее.

Он подходит, осторожно, будто боясь разбудить, заглядывает в кроватку. Его лицо меняется. Становится мягким, удивленным, совсем юным.

— Она такая маленькая и хрупкая, — выдыхает он. — Совершенная.

— Вероника, — говорю я. — Если ты не против.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу то же самое чувство, что бушует во мне.

— Вероника, — повторяет он. — Да. Это красиво. Это… правильно.

Мы молчим, просто смотрим на нее. На нашу дочь. Нашу общую надежду.

Через неделю, перед самой выпиской, когда я жду Максима, в дверях появляется медсестра.

— К вам посетитель, — говорит она. — Женщина. Говорит, что это срочно.

Сердце замирает. Я догадываюсь, кто там, за дверями.

— Это Виктория, — тихо говорю я. — Биологическая мать. Пусть войдет.