― Бери, ― разрешаю устало.

День едва добрался до середины, а я уже вымотана: не физически ― морально.

Антон достает из кармашка леденец «Дюшес» ― тот самый, который сам положил туда утром.

― А для меня у тебя конфетка найдется, Антон? ― напрашивается на угощение Максим.

― У меня одна, ― показывает ладошку с зажатой в ней конфетой ребенок. ― Хочешь, откушу тебе половинку?

Мне вдруг становится весело. Я уже представляю, как перекосит холеное лицо бизнесмена, когда к его губам прикоснется обслюнявленный обломок карамели.

Но Максим, кажется, читает мои мысли. Его взгляд в зеркале заднего вида становится почти вызовом:

― Хочу. ― Серьезно отвечает он.

Антон, пыхтя, разворачивает фантик, засовывает леденец в рот и старательно грызет его. Леденец с хрустом ломается ― не пополам, на неровные осколки.

― Ой! ― Тоша выплевывает куски на фантик, разглядывает их пристально. ― Дядя Максим, пополам не вышло! Будете кусочек?

― Буду, — кивает тот, и я вижу, как его лицо странно смягчается, когда он аккуратно берет губами кусочек с детской ладошки. — Спасибо. Знакомый вкус, ― кивает, будто соглашаясь с чем-то. Закидывает леденец за щеку. ― Тебе нравится «Дюшес», Антон?

― Да! Это мои любимые! ― сдает себя с головой мой мальчик.

― Знаешь, я в твоем возрасте тоже их обожал, — Максим бросает на меня взгляд, полный торжествующей горечи. — Странное совпадение, правда, Милана? Имя. Вкусы. Хочешь, я найду еще десяток таких «совпадений»?

― Которые ничего не значат, ― я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну, за которым мелькают серые дома.

― Или ты хотела бы, чтобы они ничего не значили, Синичка… ― Максим выезжает на кольцевую, встраивается в ряд, который движется неспешно, соблюдая все ограничения. Он ведет осторожно и плавно ― очевидно не хочет рисковать жизнью ребенка. И возвращается к разговору. ― Тебе не кажется, что я имею право знать, если Антон ― мой?..

― Ты потерял право знать, когда оставил нас, ― произношу я и понимаю, что снова проболталась.

Максим замечает мою оговорку сразу же.

― «Нас», Синичка? То есть, когда мы прощались, ты уже знала, что…

Я молчу. В окне отражается мое бледное лицо с темными кругами под глазами. Антон тем временем умудряется достать мой смартфон и открыть игру — звук выключен, но по его сосредоточенному сопению я понимаю: он уже в виртуальном мире.

Тишина в салоне становится такой густой, что начинает давить на уши. Но я не готова ее нарушить. Не готова признать, что скрыла от Максима беременность ― тогда, в последнюю нашу встречу. Но и врать, что забеременела от другого, встречаясь с Белым ― тоже не готова.

Максим скрипит зубами. Он уже все понял. Ему хочется накричать на меня, но он не смеет пугать ребенка. Хочется крушить и ломать ― но он за рулем и не может делать резких движений. Все, что ему остается — это дышать. Глубоко. Еще глубже. Судорожно, прерывисто.

Он и дышит. Долго. Наклонив голову, выпятив нижнюю челюсть, держась за руль, как за спасательный круг, который не дает ему утонуть в море невысказанных эмоций.

― Ты позволишь мне сделать генетическую экспертизу, ― наконец, объявляет Максим. ― Я намерен установить факт отцовства по суду и получить равные права.

― В таком случае, тебе придется выплатить мне алименты за все четыре года. Тоже по суду. ― Хмыкаю я. ― И мне не будет нужды становиться суррогатной матерью.

― Ты подписала предварительное согласие! ― рычит Максим.

— Именно что предварительное. До наступления беременности я могу отказаться — мне юрист центра разъяснил это очень доходчиво.

Не знаю, зачем я спорю с Белым. Зачем довожу его до бешенства. Никогда не замечала в себе такой стервозности, но сейчас она рвется из меня, как кипящее молоко из кастрюльки. Максим тоже замечает это.

Вдруг перестает бесноваться. Обмякает, будто из него выпустили весь пар. Глаза становятся пустыми и усталыми.

― Мстишь, Синичка? ― спрашивает тихо. ― Хочешь отыграться на мне за то, что натворили мы оба? Хорошо. Я стерплю. Только не впутывай сына и… Викторию. Они не причем.

Максим Белый. Гладиатор: между гневом и надеждой

Сколько раз за последние годы я говорил себе, что хуже быть уже не может. И каждый раз жизнь, словно насмехаясь, доказывала: может!

Вот и теперь. Только-только я обнаружил и убедился, что бывший муж Синички — бытовой тиран и насильник, как сам оказался в роли такого же тирана.

Стою, схватив любимую женщину в охапку, зафиксировав ей руки, чтобы не получить затрещину, и тут нас обнаруживает Антон. Сын. С воплем бросается на меня, колотит кулачками по ногам, верещит, как заяц, попавший в силки.

Милана стоит, замерев, прожигает меня полным негодования взором.

— Пусти! — цедит сквозь зубы.

Руки опускаются сами. Я осторожно, стараясь не уронить висящего на ноге ребенка, отступаю на пару шагов.

Антон отцепляется от меня, подбегает к Милане, жмется к ней в поисках защиты. Она опускает ладонь ему на плечо в извечном жесте матери, которая пытается укрыть и утешить свое дитя. На ее лице борются два чувства — гнев на меня и нежность к сыну.

Наверное, мне стоило бы уйти. Или хотя бы выйти, пока Милана соберет вещи. Но я не могу. Не согласен оставить все, как есть! Не позволю, чтобы четырехлетний малыш, которого я намерен однажды официально усыновить, считал меня моральным уродом.

— Антон. — Я присаживаюсь на корточки, пытаюсь заглянуть ребенку в глаза. — Послушай, я не собирался делать твоей маме больно. Я не бью женщин! Никогда!

— Я все видел! — выдвигается на полшага вперед этот отчаянный пацан. Смотрит на меня волчонком. — Ты держал маму за руки!

— Держал, — киваю я. — Но осторожно. И даже не пытался ударить…

— Неправда!.. Мама, скажи, пусть он уходит! — Антон оглядывается через плечо и вверх: на Милану.

Я тоже смотрю на нее. Ловлю ее взгляд. Вижу в ее глазах смятение. Похоже, она и сама не знает, что выбрать, как поступить. Оправдать меня в глазах сына или поддержать его обвинения.

Если она хочет вбить между мной и нашим ребенком клин — сейчас самое время. Идеальный момент! Стоит ей кивнуть, указать мне на дверь, сказать, что я и в самом деле собрался ее ударить, — и все будет кончено. Антон никогда мне не поверит. Никогда не простит. Я стану для него врагом навсегда.

Милана колеблется. А я чувствую себя гладиатором на арене. Жду приговора. Поднятый палец — жизнь. Опущенный — смерть.

Одна маленькая ложь, и, наверное, она почувствует себя отомщенной. Сможет наслаждаться моей болью месяц за месяцем. Год за годом.

Неужели она сделает это?

Неужели ее сердце настолько ожесточилось?

Я жду. Не дыша, не моргая. Не смея пошевелиться под перекрестьем двух взглядов: голубого и карего. Гневных. Горящих. Ненавидящих.

Пауза тянется невыносимо долго.

Потом Милана опускает голову, делает глубокий вдох и медленно сползает по стене, тоже присаживаясь на корточки.

— Дядя Максим не бил меня, Антош. И не собирался. — Она притягивает ребенка к груди, гладит его хрупкие плечики и худую спину.

— Значит, дядя Максим — хороший? — Голос Антона звучит глухо: он уткнулся Милане в плечо и говорит прямо в него.

Милана продолжает успокаивающе гладить сына по голове и спине. Поднимает на меня предупреждающий взгляд: «Только не думай, что я сложила оружие! Мы еще повоюем!»

— Хороший, — ее голосу недостает уверенности, но такие нюансы Антон пока уловить не способен.

— Такой, как дед Степан? — уточняет он.

Что еще за дед Степан? Кем он приходится Антону и Милане?

Отметаю эти вопросы как несущественные. Позволяю себе осторожно вдохнуть. Но вставать на ноги пока не решаюсь. Сердце все еще тяжело бухает в груди, мышцы напряжены, разум ожидает подвоха. Слишком часто я получал удары в спину из-за того, что торопился довериться, расслабиться. Большой бизнес — жестокая школа жизни. Больше я таких ошибок не допускаю.