— Нет, не такой. — Милана говорит слишком ровно. Такими голосами говорят работники бюро ритуальных услуг. — Дядя Максим — важный и строгий, его надо уважать, но бояться не надо. Он никогда не ударит женщину или ребенка.

«И на том спасибо», — посылаю Синичке кривую улыбку. Неловко встаю.

— Проходи в квартиру, Максим. — Милана тоже выпрямляется.

Антон по-прежнему жмется к ней, на меня поглядывает настороженно, но уже без злобы и отчаянного страха.

— Антон, какие игрушки помочь тебе собрать? — пытаюсь восстановить почти разрушенное доверие.

— Покажи дяде Максиму свои машинки, Тош, — подсказывает ребенку Милана. — А я погрею обед. Ты же хотел кушать?

Это еще один спасательный круг, который бросает мне Синичка. И я сразу же хватаюсь за него.

— Мне тоже нравятся машинки! — сообщаю Антону. — Давай посмотрим вместе, какие у тебя есть?

Пацан неохотно топает за мной в гостиную. Оглядывается, убеждается, что Милана идет следом.

Она приносит нам пустую коробку:

Милана Романова. Испытание компотом

Пока Максим и Антон моют руки, я накрываю на стол. Ставлю любимую тарелку сына, наливаю в нее суп. Кладу на блюдечко кусок хлеба. Рядом с тарелкой, на бумажной салфетке с рисунком, пристраиваю ложку.

Пусть пока я не могу побаловать ребенка разнообразием блюд, но он хотя бы привыкает есть за столом, спокойно и без спешки. В прошлой жизни такое удовольствие выпадало ему только когда Николай был на смене. А уж сидеть за одним столом с отчимом Антоше и вовсе не приходилось.

Зато сейчас он будет сидеть рядом с родным отцом. Посмотрим, как поведет себя Максим. Будет ли рычать на ребенка, делать ему замечания. Там, в коридоре, я заступилась за Белого, сказала сыну, что Максим ― хороший, но сама уже ни в чем не уверена.

Во всяком случае, в той, прежней жизни, я никогда не видела Белого таким разъяренным. И хватать меня за руки так, как сегодня, он себе никогда не позволял. Скрывался? Показывал себя с лучшей стороны, как Николай первые месяцы нашего знакомства? Или те годы, что прошли с момента нашего расставания, изменили Белого не в лучшую сторону?

И все же я заверила сына, что Максим не собирался меня бить. Не стала настраивать Антона против родного отца. Но… я буду внимательна. Постараюсь убедиться, что не ошиблась, что Максим не такой, как Николай.

Они входят в кухню один за другим: Антон впереди, Максим ― следом. Оба довольные, с улыбками на лицах. Удивительно, как быстро мой Антоша доверился взрослому незнакомому мужчине ― после всего, что пережил из-за Николая.

Я киваю им:

― Приятного аппетита.

Они оба устраиваются на узком кухонном диванчике, я сажусь на табурет напротив. Себе и Максиму я сделала сэндвичи и налила компота ― самого простого: из свежих яблок. Сын его обожает. Но сначала берется за суп. Справляется с ним успешно: съедает весь, не пролив ни капельки.

За супом следует пюре с ложкой тушеной капусты и парой фрикаделек из супа. Максим жует свой бутерброд и молчит. Не пытается высказать мне что-то по поводу выбора блюд для ребенка. И даже глазами не сверкает гневно.

Вот и пусть помалкивает! Если хочет с сыном общаться.

А Максим хочет. Очень. Я вижу, как его распирает от противоречивых эмоций ― от гордости за Антона, такого разумного и послушного в свои четыре года, ― до гнева и горечи оттого, что сын стал таким без его отцовского участия.

― Мам, можно компотик? ― Антон отодвигает опустевшую тарелку, и я тут же подаю ему чашку и блюдце с одной печенькой: хоть чем-то побаловать свое солнышко.

Антон тянется к чашке. Нечаянно опрокидывает ее. Компот выплескивается на стол, растекается сладкой липкой лужей, капает с края стола прямо на брюки Максима. Дорогие брюки со стрелкой от какого-то супердорогого бренда.

Антон замирает. Белеет. Его глаза превращаются в два блюдца, рот начинает кривиться, готовясь издать испуганный крик. Я одной рукой сдергиваю Антона с дивана и тяну к себе, чтобы закрыть своей спиной, другой нащупываю полотенце, чтобы бросить его Максиму на колени.

Максим спокойно берет пачку салфеток ― какое счастье, что я оставила их на столе! ― половину бросает в лужу на скатерти, еще несколько ― себе на колени.

― Оп! Штаны поить компотом я не собирался. Но, думаю, они будут не в обиде, правда, Антон? ― с веселой улыбкой произносит он.

Антон стоит, прижавшись к моему боку, трясется, как крольчонок. Но слова Максима заставляют его икнуть, приоткрыть рот и уставиться на Белого во все глаза.

Я вдруг понимаю, что могу не бегать с тряпками и полотенцами: Максим уже справился с потопом. И могу не думать, как защитить сына: нападать на него никто не собирается.

От облегчения подкашиваются колени. Я опускаюсь обратно на табурет, притягиваю к себе Тошу, глажу по все еще напряженной спинке:

― Тише, тише. Не бойся. Дядя Максим не злится на тебя. Он знает, что ты не нарочно. Правда, дядя Максим?

Бросаю на Белого вопросительный взгляд.

«Ну же, покажи свое истинное лицо! Крикни, хлопни по столу, докажи, что все мужчины одинаковы!» ― бьется в голове, взрывается горечью в горле истерический вопль.

Но Максим улыбается еще шире и безмятежнее.

― Я и сам иногда кофе опрокидываю, особенно когда он в бумажном стаканчике, ― сообщает он Антоше. ― Со всеми такое случается. ― Переводит взгляд на меня. ― Надеюсь, компот остался, чтобы налить Антону еще чашку?

«Почему он не злится? Это игра? Или... или он действительно другой? Нет, не может быть. Все они одинаковы, просто скрывают лучше», ― одолевают меня сомнения. Но вопрос Максима отвлекает от них, заставляет собраться и начать действовать.

― Присядешь на табуретку, Антон? ― я вижу, что он боится возвращаться на диванчик к Максиму.

Уступаю место сыну, сама достаю ведро, скидываю в него промокшие салфетки, стираю со стола остатки липкой жижи. Подаю Максиму чистую влажную губку:

― Можешь немного стереть, чтобы не липло к коже. Хорошо, что компот не красится. Пятно выводить не придется.

Максим аккуратно промокает пятно.

― Дома переоденусь, ― говорит легко, возвращая мне ветошь. ― Заканчиваем обед и поехали. Нас там во дворе машина заждалась. Ты хочешь еще покататься, Антон?

Кафе «Солнышко»

Просыпаюсь от болезненного тычка в бедро. Не открывая глаз, ловлю падающего с кроватки Антошу: он проснулся раньше и решил пойти поиграть, но не сумел перелезть через меня.

— Мам, больно? Прости! — пугается сын.

— Переживу, — отмахиваюсь как от безделицы. — А вот тебе было бы больно, если бы сейчас упал и ударился!

— Я не хотел…

— Знаю…

Смотрю на часы и быстро поднимаюсь:

— Ой! Опаздываем! Сейчас дядя Максим придет, а мы не собраны! Бегом вниз одеваться!

Вместе с Антошей сбегаем по лестнице. Я хватаюсь за неразобранный чемодан, сын — за свои машинки.

Вываливаю вещи на пол: потом соберу. Сейчас главное — одеться поприличнее самой и успеть переодеть сына.

Платьев, подходящих для выхода в кафе, у меня всего два. Одно — синее, вязаное, облегающее, длиной до середины икры. Второе — светлое, похожее на сарафан: с открытыми плечами и юбкой-солнышком. Его я носила еще до беременности, и Максим его наверняка помнит.

Надевать его стыдно: Максим сразу поймет, что за пять лет мой гардероб почти не пополнился. Да и утюжить это платье некогда. Придется взять вязаное. Подбираю под него белье. Достаю босоножки на плоской подошве. Сын с машинкой нарезает вокруг меня круги.

Вдруг раздается щелчок дверного замка, твердые уверенные шаги и голос Максима:

— Вы не готовы.

Это не вопрос. Это — констатация факта.

Максим стоит в дверях — в черных джинсах, в футболке, с бумажным пакетом в руках. От пакета вкусно пахнет свежей теплой выпечкой.

— Как ты… — начинаю я и замолкаю. Глупо спрашивать, как хозяин вошел в свою квартиру: конечно, у него есть ключи! — Мне не нравится, что ты вошел без звонка, без стука. Будет правильно, если ты отдашь мне вторую связку ключей, Максим!