Я бросаю платье поверх комплекта нижнего белья, ногой заталкиваю под диван вывалившиеся из пакета чулки. Жду обвинений в том, что я неряха, распустеха и вообще плохая мать, не способная вовремя собрать ребенка на прогулку.

— Я зашел пораньше, чтобы помочь, — вместо этого произносит Максим, ставит пакет на стол, извлекает из него коробочку с пончиками и пару стаканчиков с кофе. — Ключи не отдам. У кого-то, кроме тебя, должен быть запасной комплект. Но обещаю, что в следующий раз позвоню в дверь.

— Не уверена, что мне это нравится. — Я наблюдаю, как сын с машинкой в руках робко приближается к Максиму. Мнется в двух шагах, не смея заговорить.

Максим переводит взгляд на него.

— Ты чего еще не собрался, Антош? — спрашивает приветливо.

— Мы проспали! — с детской непосредственностью сдает нас обоих сын.

— Тогда пойдем умоемся, пока мама одевается?

— Ура! — Антон бросает машинку на диван, берется за протянутую ему руку. — Дядя Максим, а у вас есть гель для волос? Как у папы?

Я вздрагиваю. «Папа» — это Николай. Максим замечает мою реакцию, но только поднимает бровь.

— Есть. И зубная паста со вкусом жвачки.

Они уходят в ванную, а я остаюсь среди хаоса, стиснув зубы. Белый что, решил сыграть в идеальную семью?

Бегу наверх, быстро натягиваю платье — синее, простое, но хоть не мнущееся. Причесываю волосы, мажу губы блеском. В зеркале — бледное лицо, синяки под глазами.

Когда возвращаюсь в гостиную, Максим уже вытирает Антону лицо полотенцем.

— Красивая, — бросает он через плечо, обводя мужским взглядом мою фигуру.

Я замираю, прикусываю губу. Это не комплимент — это констатация факта. Без намека, без игры.

— Спасибо, — бормочу неловко.

Я отвыкла — от похвал, от комплиментов, вообще от мыслей о том, как получше преподнести себя и оттенить свою внешность. Рядом с Николаем привлекать внимание было опасно: и других мужчин, и его собственное. Жду продолжения: наверное, Максим тоже сейчас скажет, что могла бы одеться поскромнее.

Но Белый отворачивается к Антону, который уже засунул ноги в кроссовки, и теперь болтает ими в воздухе.

— Ты уже обулся? — спрашивает у него Максим.

— Шнурки, — показывает на свисающие хвосты Антоша. — Надо завязать.

Максим опускается на колени, берет шнурок. Его пальцы двигаются уверенно, без суеты. Антон смотрит на него, как на фокусника.

— Вот так, — Максим затягивает узел. — Крепко.

Я вижу его лицо в этот момент. Он счастлив. Будто завязать шнурки сыну для него награда.

— Я тебя научу в другой раз, — обещает Белый сыну. — У меня свой особенный способ. Я его сам придумал, когда был таким же маленьким, как ты.

Сын мгновенно соглашается:

— Хорошо!

В кафе Антон прилипает носом к меню.

— Мам, а что это? — тычет он пальцем то в одно блюдо, то в другое.

Явление не святого Николая

Жизнь после переезда в квартиру Максима неожиданно налаживается. Хозяйка квартиры, с которой пообщался Максим, получает компенсацию и больше нас не беспокоит. Сотрудники «Пикселя» тоже словно чувствуют что-то в воздухе: проникаются уважением, и даже их шутки звучат теперь скорее как попытки похвалить или сделать комплимент. Максиму мои предложения по проекту нравятся все до одного — как когда-то нравились создаваемые мной росписи по батику.

И даже в центре суррогатного материнства все идет замечательно: уже через месяц мне в матку подсаживают заранее выращенный и хранившийся в замороженном виде эмбрион. Он приживается и развивается вполне успешно. Максим не выглядит счастливым, но на его лице каждый раз, когда доктора подтверждают нормальное развитие беременности, проступает облегчение.

И с каждой неделей такой спокойной, почти счастливой жизни у меня на душе становится все тревожнее. Такое благополучие не может длиться вечно! Я жду неприятностей, пытаюсь угадать, откуда они нагрянут.

…То утро начинается слишком спокойно. Слишком безмятежно. Выходной день. Няни нету. Солнечные лучи мягко стелются по паркету, пылинки танцуют в воздухе, а по кухне носится сладкий запах разогретого молока. Антон, примостившись на полу, старательно выводит карандашом на листе бумаги какие-то замысловатые загогулины, изредка бормоча себе под нос что-то про гоночные машины. Я стою у плиты, помешиваю овсянку и ловлю себя на мысли, что за последние несколько недель впервые чувствую что-то отдаленно напоминающее покой. Хрупкий, зыбкий, но покой.

Эту идиллию разрывает резкий, настойчивый звук за дверью. Не звонок, не стук — а нечто среднее: царапающий, скребущий звук, будто кто-то пытается вставить в замочную скважину не тот ключ. Сердце екает, предчувствуя беду. Антон поднимает голову, настораживается.

— Мам, это дядя Максим?

— Не знаю, сынок, — шепчу я, уже направляясь к двери.

Глазок показывает кошмар, воплотившийся в реальность. За дверью стоит Николай. Бледный, небритый, в помятой куртке, которая висит на нем мешком. Его глаза мутные, воспаленные, а движения — резкие и неточные. Он тыкает в замок ключами, бормочет что-то невнятное, а потом вдруг начинает бить по металлической поверхности кулаком.

— Открывай, Аксинья! Знаю, что ты тут! — его голос звучит хрипло, но с той самой интонацией, от которой у меня холодеет внутри. — Думала, от меня спрячешься? Хотела скрыть моего сына? Да я тебя везде найду!

Я отшатываюсь от двери, прислоняюсь к стене. Руки дрожат. Антон, почуяв неладное, бросает карандаш и прижимается ко мне, ухватившись за халат.

— Мама, это он? — шепчет сын, и в его голосе слышатся слезы.

— Все хорошо, все хорошо, — как заведенная, повторяю я, сама не веря своим словам.

Николай между тем не унимается. Он продолжает лупить по двери, и каждый удар отдается в висках.

— Мой товарищ не лыком шит! — кричит он, и по его голосу слышно, что он злорадствует, наслаждаясь моим страхом. — Выследил тебя, дрянь! И теперь я тебя лишу прав на ребенка! Потому что ты не способна о нем позаботиться! Ты даже нормально жилье найти не можешь! Игрушки ему дешевые покупаешь!

Как будто сам купил сыну хоть одну…

Антон начинает рыдать, зажимает уши руками.

— Мама, не отдавай меня ему! Не отдавай!

Слезы текут и у меня. Я прижимаю Тошу к себе, пытаюсь успокоить, но теперь трясемся уже мы оба. Руки не слушаются, когда я набираю номер Максима.

— Максим, — задыхаясь, говорю я в трубку, — он здесь. Николай. Бывший муж. Ломает дверь. Угрожает забрать Антона.

— Где ты сейчас? — Его голос звучит собранно, без тени паники.

— В подъезде. Дверь пока держится, но он ее выбивает…

— Слушай меня внимательно. Дверь выдержит. Никуда не выходи. Я уже звоню в охрану и выезжаю. Буду через пять минут. Держись. Не открывай ни за что.

Я киваю, будто он может меня видеть, и опускаю телефон. Николай между тем не унимается. Его крики становятся все громче, все бессмысленнее.

— Как ты вообще сюда проник? — кричу я в дверь, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Мимо консьержки? Мимо охраны?

Ответом мне служит злобный пьяный хохот.

— Этот божий одуванчик за стеклом? — сипит он. — Ее сдуло от одного моего дыхания! Я ей сказал, что к жене иду — и все, разрешила пройти! Охрана? Какая охрана? Тут никакой охраны нет, дура!

Ледяной ужас сковывает меня. Вера Тимофеевна. Добрая, милая старушка. Она ведь наверняка пыталась его задержать! Если он ее напугал, если сделал ей больно… Бездумно, повинуясь порыву, я тянусь к замку. Я должна проверить, все ли с ней в порядке!

— Мама, не открывай! — кричит Антон, но уже поздно.

Я поворачиваю ключ, и дверь с силой распахивается, бьет меня по плечу. Николай вваливается в прихожую, неся с собой запах перегара и немытого тела. Он окидывает взглядом квартиру, и на его лице расплывается ухмылка.

— Ну что, встретила мужа как положено? — Он делает шаг внутрь, и я инстинктивно отступаю, заслоняя собой Антона.