Сестра кивает и выходит, чтобы проводить Вику в палату.

Виктория входит в палату, и я почти не узнаю ее. Загорелая, еще более худая, в простом льняном платье, без макияжа и дорогих аксессуаров. Но главное — ее глаза. Они больше не пустые. В них есть глубина. Спокойствие. Она похожа на человека, который наконец нашел свое место.

— Я встретил ее в аэропорту, — тихо говорит Максим, появляясь в палате без предупреждения. — Она сказала, что должна передать тебе кое-что лично.

Виктория подходит ближе. От нее пахнет сандалом и чем-то чужим, далеким.

— Милана, — говорит она мягко. — Я ненадолго. Просто привезла то, что должна была отдать лично тебе.

Она протягивает мне тонкий синий конверт.

— Это документы. Полный и безоговорочный отказ от родительских прав. Официальный, заверенный. Пусть ребенок будет счастлив с вами. Я не мать. И не хочу ею быть. Никогда не хотела. А ты… ты ведь хочешь?

Удивляюсь, что она спросила об этом только теперь. Но признаюсь, как на духу:

— Хочу.

Беру конверт дрожащими пальцами. Бумага кажется невероятно тяжелой. Внутри — свобода. Наше с Максимом и детьми будущее. Лучший подарок, который кто-либо мог мне сделать. Но от этого осознания мне становится немного неловко, словно я делаю что-то неправильное, радуясь тому, что мать отказывается от собственного ребенка.

— Спасибо, — выдыхаю я, и голос дрожит. — Это… очень важно.

— Не благодари, — Виктория качает головой, и в ее глазах нет ни обиды, ни сожаления. — Так будет лучше... для всех.

Она поворачивается к кроватке.

— Можно? — спрашивает она тихо. — Я просто хочу взглянуть. Один раз. Увидеть, что у нас с Белым получилось.

Я киваю, не в силах вымолвить хоть слово.

Виктория подходит к кроватке и смотрит на спящую Веронику. Смотрит долго, не двигаясь. На ее лице нет ни зависти, ни боли. Только легкая отстраненная грусть и какое-то странное, почти мистическое понимание.