Стёпа сопит рядом, разметавшись поперёк дивана и свесив одну ногу на пол. Смотрю на его растрёпанную макушку и ямочку на левой щеке, которая проступает даже во сне, и вдруг понимаю странную вещь. Впервые за долгое время я не чувствую привычной свинцовой тяжести в груди при мысли о наступившем дне.

Все эти годы я не разрешала себе выходных без заказов, подсчета копеек и липкого страха. А сегодня — воскресенье. Влада под присмотром врачей, Зинаида Марковна обещает заглянуть к ней после обеда с бульоном. А Мирон... Мирон обещал забрать Стёпку в парк. Забрать нас обоих, потому что сын, сонно кивая вчера вечером в трубку, не оставил мне путей к отступлению.

Встаю, тихо иду к крошечной раковине в углу подсобки и, разглядывая в зеркале синяки под глазами, ловлю себя на мысли, что думаю не о том, как выжить до вечера, а о том, какую куртку надеть.

Внедорожник паркуется у магазина в девять пятнадцать. Минута в минуту.

Стёпа, караулящий у витрины, срывается с места быстрее, чем я успеваю застегнуть ему молнию.

— Дядя Мирон! — вопит он, толкая стеклянную дверь.

Мирон выходит навстречу. Сегодня на нем нет привычного дорогого кашемирового пальто — только темная, простая ветровка. От этой детали внутри всё сжимается в тугой ком колючего подозрения. Он готовился к этому утру. Подстраивался. Зачем этот маскарад? Он пытается усыпить мою бдительность? Показать себя «простым парнем», чтобы потом нанести удар в спину и забрать сына через суд? Пульс тяжело бьет в виски.

Мирон приседает на корточки, ловя Стёпку в охапку, и с его лица мгновенно исчезает то ледяное, расчетливое выражение, к которому я привыкла за последние дни.

— Готов покорять колесо обозрения, боец? — спрашивает он.

— Готов! А ещё в тир! Папа Максима говорит, там призы дают!

Замираю на пороге, до побеления в костяшках перехватив ремешок сумки. «Папа Максима». Обычное детсадовское сравнение, но каждое слово с этим корнем теперь режет слух, как стекло.

— Поехали, — быстро говорю я, обрывая повисшую паузу. — Пока людей немного.

Парк встречает нас прохладным ветром, звоном каруселей и суетой. Стёпа тащит нас прямиком к тиру, вцепившись одной рукой в меня, а другой — в Мирона.

— Триста рублей за пять выстрелов, — лениво сообщает парень в жилетке с логотипом парка.

Мирон тянется к внутреннему карману за бумажником. Я невольно отвожу взгляд. Стёпа уже прицеливается из игрушечного ружья. Первая пробка улетает мимо жестяной банки. Вторая тоже. Сын хмурится и высовывает кончик языка — точь-в-точь как делает Мирон над документами.

Мирон берет ружьё следующим. Он целится долго. Слишком долго для человека, который привык забирать свое с первого раза.

— Мимо! — радостно кричит Стёпа, когда пробка со свистом отскакивает от фанерной стены тира.

Мирон возвращает ружьё продавцу.

— Ты специально, — тихо роняю я, когда Стёпа отбегает забирать утешительный приз.

— Пусть хоть раз выиграет у отца, — так же тихо отвечает Мирон.

Меня окатывает ледяной водой. Дыхание перехватывает от ужаса. Он произносит это вслух. Легализует свой статус, примеряет его на себя, приучает меня к этой мысли. Земля уходит из-под ног — это не просто прогулка, это начало его плана.

Потом мы покупаем сладкую вату. Розовое липкое облако быстро оседает и сжимается от влажного воздуха. Мы сидим на скамейке втроем.

— А Максим умеет свистеть! — сын вытягивает губы трубочкой и с усилием дует, издавая только глухое сипение. — В два пальца! Прямо в рот! Его папа научил. А ты умеешь?

Мирон смотрит на сына.

— Сейчас узнаем, — серьезно отвечает он.

Следующие десять минут я наблюдаю сцену, которая вызывает острый когнитивный диссонанс. Взрослый, жесткий мужчина, привыкший управлять сотнями людей, сидит на облезлой парковой скамейке, упорно засовывает два пальца в рот и дует. Выходит только глухой, комичный плевок воздухом. Он краснеет от натуги, хмурится и пробует снова. На пятый раз Стёпа начинает заливисто хохотать.

— Ладно, сдаюсь, — Мирон выдыхает, вытирая пальцы салфеткой, но уголки его губ дрожат в улыбке. — Значит, наймем нам двоим лучшего тренера по свисту. Договорились?

Я смотрю на его растрепавшиеся волосы и расслабленное лицо. Моя бетонная стена защиты дает крошечную, предательскую трещину, и я злюсь на себя за эту слабость.

К колесу обозрения мы подходим ближе к полудню. Стёпа трет глаза кулаками, шагает всё медленнее.

Кабинка ползет вверх, поскрипывая на ветру. Сын устраивается между нами. Он долго смотрит на уменьшающиеся крыши, а когда мы достигаем верхней точки, его голова тяжело опускается мне на плечо. Через минуту он во сне перекатывает голову и утыкается макушкой в куртку Мирона.

Город внизу кажется крошечным.

— Я несколько лет жил в минус, Ася, — голос Мирона звучит очень тихо. Он смотрит прямо перед собой, на линию горизонта. — Не в ноль. В минус. Каждый день просто зачеркивал даты в календаре. А сегодня... — он сглатывает, на скуле дергается желвак. — Сегодня первый день, когда я в плюсе.

Смотрю на свои руки, сцепленные на коленях. Слушать это почти физически больно, меня тошнит от напряжения.

— Я не вернусь в прошлое, Мирон, — мой голос дрожит.

— А я не зову тебя назад, — он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни давления, ни той ледяной угрозы, с которой он пришел к моему магазину. — Я зову вперед. Можно начать с нуля? Мирон. Тридцать семь лет. Дурак с опытом.

Он протягивает руку. Открытой ладонью вверх.

Смотрю на нее, борясь с паническим желанием отодвинуться. В этот момент Стёпа, не просыпаясь, тяжело вздыхает, шевелится на сиденье и, ища опору, цепляется пальцами за рукав моей куртки, притягивая меня ближе к центру.

Мы замираем в сантиметрах друг от друга. Я не отдергиваю руку.

Стёпа просыпается, когда кабинка касается платформы. Он капризничает, трет лицо и отказывается идти сам, вялый после слишком короткого сна. Мирон несет его на руках до самой парковки у магазина.

Мы подходим к внедорожнику, когда я слышу знакомый, режущий слух грохот пластиковых колесиков по асфальту.

У капота стоит мать.

— Асенька! — её визгливый голос разрезает шум улицы.

Она бросается к нам, волоча за собой огромный чемодан. На шее у нее идут красные пятна — верный признак надвигающейся истерики.

— Мама? — я останавливаюсь. Сердце глухо ударяется о ребра, в горле пересыхает. — Что ты здесь...

— Я жить к тебе приехала! — орет она, отпуская ручку чемодана, и тот с треском заваливается набок. — Квартиру за долги выставляют! Коллекторы двери обрывают! Мне одной всё это расхлебывать?! Одна беременная неизвестно от кого, прячется по подсобкам, а вторая единственного нормального мужика из-за гордости на порог не пускает!

Она осекается. Её взгляд скользит по мне, останавливается на Мироне, проходится по его лицу, и в глазах тут же вспыхивает узнавание, смешанное с жадным, цепким расчетом.

Мирон рядом со мной каменеет.

Стёпа крепче вцепляется в воротник его ветровки и смотрит на меня снизу вверх.

— Мам, — шепчет сын, — а зачем бабушке такой большой чемодан?

 Ася.

Мирон не вступает в перепалку. Он переводит тяжелый, сканирующий взгляд с раскрасневшегося лица моей матери на меня. Читает по моим глазам, что его присутствие сейчас только спровоцирует взрыв, кивает и перехватывает спящего Стёпу поудобнее.

— Я занесу его, — бросает он, игнорируя мать так, словно ее здесь нет.

Он проходит мимо нее в магазин, открывает дверь подсобки и бережно опускает сына на мой диван. Стягивает с него ботинки. Затем выпрямляется, коротко смотрит на меня:

— Я позвоню вечером.

Выходит на улицу, садится во внедорожник и плавно отъезжает от обочины. Мать провожает машину возмущенным взглядом, а затем с усилием втаскивает свой огромный чемодан через порог. Пластиковые колеса грохочут по плитке.