Я осторожно спускаюсь по скрипучей деревянной лестнице с нашего спального яруса, стараясь ступать на самые края ступеней.

В зале темно, только свет от уличного фонаря пробивается сквозь стекло витрины, падая косой полосой на старое напольное зеркало у примерочной.

Влада стоит перед ним. В одной ночной рубашке, босая. На моих глазах она обхватывает свой живот обеими руками и медленно оседает на холодный кафельный пол. Ее плечи судорожно трясутся, но она не издает ни звука, до крови кусая костяшки пальцев, чтобы не разбудить нас.

В тусклом свете уличного фонаря ее фигура кажется абсолютно, безнадежно сломленной. Я молча стою на лестнице, до боли сжимая деревянные перила, и впервые за пять лет понимаю, что она заплатила за свою зависть сполна.

 Ася.

Колокольчик над дверью звенит без пяти восемь. За последнюю неделю я выучила этот звук наизусть. Мирон никогда не приходит вовремя — он появляется либо слишком рано, либо в те минуты, когда я меньше всего готова к обороне.

— Снова без адвокатов? — бросаю я через плечо. Я не оборачиваюсь, продолжая зачищать стебли эвкалипта. — Или опека уже ждет в машине?

Ответа нет.

Тишина затягивается, становится неестественной, плотной. Вдоль позвоночника ползет липкий холодок. Я откладываю секатор и поворачиваюсь к двери.

Мирон стоит у порога. Он не смотрит на меня. Его взгляд намертво прикован к дальней части зала.

Влада застыла у ведра с хризантемами. На плече — влажное полотенце после утреннего душа. Секунду назад она тихо жаловалась на холодный линолеум, а теперь молчит, глядя на мужчину у двери.

— Ася… — голос Мирона звучит глухо, словно из-под толщи воды. Он делает неуверенный шаг вперед. — Кто это?

Влада судорожно вдыхает и отступает, вжимаясь поясницей в стеллаж.

Я вижу, как меняется лицо Мирона. Как стирается жесткая линия его губ, как исчезает властная, давящая уверенность хозяина положения.

Мышцы на его челюсти каменеют. Зрачки расширяются так, что радужки почти не видно. Его взгляд мечется между мной и Владой. Одно лицо. Одни глаза. Разница лишь в застиранной футболке и прическе.

Секунда. Вторая. Физически ощутимый, плотный шок заполняет пространство между нами.

— Ресторан, — выдыхает он. Кожа на его скулах стремительно бледнеет, приобретая пепельный оттенок. — Это была не ты. На видео. Там была… она.

Влада опускает голову, пряча лицо за мокрыми прядями.

— Да, — ровно говорю я, чувствуя, как немеют кончики пальцев. — Там была она.

Мирон медленно переводит взгляд на меня. Он делает прерывистый вдох, словно в магазине резко выкачали весь кислород. Поднимает руку, будто хочет прикоснуться к моему лицу, но пальцы безвольно замирают в воздухе.

— Твоя мать звонила мне тогда, — он говорит рвано. — Кричала про сестру. Я решил, что это бред. Дешевая попытка выкрутиться. Я даже не стал слушать.

— Ты поверил записи с камеры наблюдения, Мирон. — Я делаю шаг вперед, вставая между ним и Владой. — Не глядя. Не спрашивая. Двух лет вместе оказалось недостаточно, чтобы просто задать мне вопрос.

Он открывает рот, но не произносит ни звука. Человек, который шесть дней методично уничтожал меня угрозами, обещая забрать сына, сейчас выглядит так, будто налетел на бетонную стену.

— Ася, я… — Он замолкает, понимая, что любые слова сейчас прозвучат чудовищно нелепо.

— Уходи, — тихо говорю я. — Не мешай нам работать.

Мирон разворачивается тяжело, словно на автопилоте. Он не задевает дверь, не хлопает створкой. Просто выходит на колючий утренний ветер, оставляя за собой звенящую пустоту.

Только когда за окном заводится двигатель его внедорожника, Влада за моей спиной шумно выдыхает.

— Спасибо, — бормочет она.

— Это не ради тебя, — отрезаю я и возвращаюсь к эвкалипту.

Вечером, когда Зинаида Марковна уходит домой, мы садимся ужинать за крошечный стол в подсобке. За плотной шторкой гудит старый холодильник.

Стёпа задумчиво возит ложкой по тарелке с пюре. Он весь день присматривался к Владе — настороженно, издалека, как к диковинному зверю, который вдруг поселился на нашей раскладушке.

— Мам, — вдруг говорит он, не поднимая головы.

— М-м?

— А почему тётя Влада — это ты, только злая?

В подсобке повисает тишина.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ну, я на нее с утра смотрю, — терпеливо объясняет сын. — Лицо твоё. Только глаза злые. Ты, когда расстраиваешься, просто грустная. А она как будто всегда злится на всех.

Влада замирает. Краска мгновенно отливает от ее лица. Кожа становится мертвенно-бледной, болезненно контрастируя с темными тенями под глазами.

— Стёп, ешь, пожалуйста, — говорю я, чувствуя, как напрягается спина.

Влада не выдерживает. Она очень аккуратно, без единого звука кладет вилку на край тарелки. Медленно встает, придерживая тяжелый живот, и уходит за шторку, в свой угол.

— Я плохое сказал? — Стёпа испуганно округляет глаза.

— Нет. Ты сказал то, что увидел. Ешь, остынет.

Я дожидаюсь, пока он доест, помогаю ему умыться и укладываю на диван. Читаю сказку, механически проговаривая строчки, пока его дыхание не становится ровным.

Из-за шторки доносится тихий шорох. Когда я отодвигаю ткань, то вижу, что Влада сидит на раскладушке, обхватив колени руками. Ее плечи мелко дрожат.

Я останавливаюсь в проеме.

— Прости, — хрипло говорит она, не поднимая головы.

Я молчу.

— Я не прощения прошу, — она ожесточенно вытирает мокрое лицо рукавом безразмерной футболки. — Я знаю, что это не стирается одним разговором. Но твой мелкий сейчас сказал то, что я сама знала всю жизнь. Я — просто худшая версия тебя. Я так хотела твою жизнь, твое платье, твоего мужика... А в итоге просто всё сожгла.

Она поднимает глаза. В них больше нет ни вызова, ни привычной ядовитой насмешки. Только глухая, черная усталость.

— Спи, — сухо говорю я. — Тебе нельзя нервничать, иначе давление подскочит. Навредишь ребенку.

Я задергиваю шторку. Возвращаюсь на свой диван, ложусь рядом со Стёпой и долго смотрю в темный потолок. Мозг отказывается отключаться, прокручивая утреннее побледневшее лицо Мирона раз за разом.

Около одиннадцати телефон на тумбочке коротко вибрирует. Экран загорается, высвечивая номер. Янервно сглатываю вставший в горле ком и машинально смахиваю зеленый значок, прижимая трубку к уху.

— Не бросай трубку. Пожалуйста.

Голос Мирона. В нем не осталось ни металла, ни привычного превосходства. Только глухое, сдавленное напряжение.

— Я знаю, что не имею права звонить, — быстро, сбиваясь, продолжает он. — После того, что было утром... Я не знаю, как просить прощения.

— Тогда зачем звонишь? — шепчу я, чувствуя, как учащается пульс.

— Вчера у машины, — Мирон делает тяжелый вдох. — Когда ты силой затаскивала Стёпу в магазин, я крикнул про парк. Про колесо обозрения в воскресенье. Ася, я просто хочу сдержать слово, данное ему. Вы можете прийти вдвоем. Ты можешь стоять рядом, можешь стоять за десять метров — как скажешь. Я не притронусь к вам. Просто позволь мне выполнить то, что он слышал.

Я открываю рот, чтобы сказать жесткое, однозначное «нет». Но в этот момент одеяло рядом со мной приходит в движение.

Стёпа сонно трет кулаком глаза. Волосы торчат во все стороны.

— Мам? — бормочет он хриплым со сна голосом. — Это кто?

Я не успеваю сбросить вызов. Мирон, услышав детский голос, мгновенно меняет тон.

— Стёпа? Привет. Это дядя Мирон. Помнишь, я говорил про колесо обозрения?

Сын моргает, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке подсобки. Слово «колесо» медленно пробивается сквозь тяжелую пелену сна. Он придвигается ко мне вплотную, прижимается горячей щекой к моему плечу и сонно тянется к динамику телефона.

— Мы пойдем, — серьезно и упрямо шепчет он прямо в микрофон.