Номер не определен.

Я почти нажимаю сброс — старая привычка не отвечать на незнакомые вызовы. Но палец почему-то тянется к зеленой кнопке.

— Да? — говорю я почти шепотом, чтобы не разбудить сына.

В трубке слышится прерывистое дыхание. А затем — голос.

Голос, от которого у меня моментально леденеют пальцы, а в нос фантомно ударяет приторный запах ванильных духов. Перед глазами вспыхивает картинка из прошлого: темно-синее платье в горох на чужих плечах, смех и разрушенная жизнь.

— Узнала? — произносит Влада. В ее тоне нет привычной победительной насмешки, но сквозит липкая, цепкая расчетливость. — Я нашла твой номер через сайт того бизнес-форума. В списках подрядчиков.

Дыхание перехватывает. Моя тайна, моя изоляция — все рухнуло в один момент.

— Чего тебе надо? — выталкиваю я из сведенного спазмом горла.

— Не бросай трубку, Ась, — говорит сестра. Она делает драматичную паузу, словно репетировала эту речь. — Я знаю, что Мирон тебя нашел. Видела фотографии с оформления. Раз вы снова вместе и он спонсирует тебя… мне нужно приехать.

— Что? — Я не верю своим ушам.

— У мамы проблемы с кредитами из-за твоего побега тогда. Она выставила меня из дома, — тянет Влада, мастерски давя на жалость, но я слишком хорошо знаю этот фальшивый тон. — Ты же не бросишь родную сестру на улице? Мне больше некуда. Впустишь? Нам нужно обсудить, как ты нам поможешь.

 Ася.

Полудень, назначенный Мироном, остается позади.

Время тянется невыносимо медленно, но никакие юристы за документами Стёпы не приезжают. Никто из органов опеки не звонит.

Эта тишина выматывает хуже прямых угроз — я вздрагиваю от каждого скрипа половицы, маниакально проверяя экран телефона. Мирон не просто давит. Он методично, расчетливо ломает меня ожиданием удара, пользуясь своей абсолютной властью.

И на фоне этой пульсирующей паники телефонный звонок Влады звучит как добивающий выстрел.

Я сижу на табуретке в подсобке, тупо глядя на погасший мобильный. Слова сестры «впустишь, обсудим, как ты нам поможешь» все еще звенят в ушах. Она думает, что я снова с Мироном. Думает, что я купаюсь в деньгах от форума.

Резкий, дребезжащий стук во входную стеклянную дверь заставляет меня подскочить.

Стёпа тихо сопит на своем кресле-кровати, отвернувшись к стене. Я набрасываю на плечи рабочую куртку, выхожу в темный торговый зал и смотрю сквозь витрину. На улице моросит мелкий ноябрьский дождь. Под фонарем стоит женский силуэт.

Щеколду я отодвигаю на автомате.

Влада переступает порог. От ее намокшего плаща сразу тянет сыростью и сигаретным дымом — сладкого ванильного шлейфа, который я так хорошо помню по дню катастрофы, больше нет.

— Ну привет, — голос у нее хриплый, простуженный.

Ее взгляд растерянно мечется по пластиковым вазонам, обшарпанной кассе, линолеуму, местами протертому до белесых пятен. Она явно ищет здесь дорогие интерьеры, личную охрану, любые признаки присутствия Мирона. И не находит.

Ее лицо, точно такое же, как у меня — тот же разрез глаз, те же скулы, — вдруг болезненно вытягивается. Напускная уверенность, с которой она говорила по телефону полчаса назад, осыпается.

— Ты… ты реально тут работаешь? — Влада недоверчиво смотрит на мой рабочий фартук, перепачканный цветочным соком. — А где… Я думала, вы с ним… Я видела фотографии с форума, размах. Я думала, он тебя вернул.

Она нервно дергает пояс плаща. Ткань расходится, и меня словно бьют под дых. Шум дождя за окном на мгновение исчезает.

Под тонкой верхней одеждой туго натянут свитер. Живот заметно округлившийся, плотный.

— Шестой месяц, — говорит Влада, перехватив мой остолбеневший взгляд. Пытается усмехнуться, но губы только жалко кривятся. — Не бойся, прямо на коврике не рожу.

— Как ты меня нашла? — Я не узнаю собственный голос. Он звучит глухо, отчужденно.

— Мониторила соцсети пиарщиков, — она ежится от сквозняка. Под глазами у нее темные, нездоровые тени. — Увидела сторис одной из организаторов форума. Там на фоне стола мелькнула накладная с реквизитами «Незабудки» и твоей фамилией. Я ехала просить у тебя денег, Ась. Думала, у тебя все отлично. А тут…

Она не договаривает, просто обхватывает свой живот двумя руками — защитным, инстинктивным жестом. Жестом, который я слишком хорошо помню по своим собственным ночам, полным страха.

В этот момент вся моя ненависть, которую я копила долгие годы, наталкивается на эту сутулую, промокшую фигуру. Из-за ее интриги я рожала в чужом городе, одна, вцепившись зубами в казенную подушку. Она украла мою жизнь ради получаса красивой картинки и чужих денег.

Но я не могу отвести взгляд от ее трясущихся рук.

— Проходи в подсобку, — сухо говорю я. — Только тихо, там Стёпа спит.

Мы сидим на крошечной кухне за складом. Влада обхватывает ладонями тяжелую керамическую кружку с чаем, пытаясь согреть пальцы.

— После того ресторана все пошло наперекосяк, — тихо начинает она, глядя в мутную заварку. — Артём свалил через месяц. Ему просто по кайфу было перед твоим женихом попонтоваться. Потом работы меняла одну за другой. Нигде не клеилось. Карма, наверное.

— А отец ребенка? — спрашиваю я, тщательно контролируя лицо.

— Ярослав. Мы работали вместе. Женат. — Влада делает глоток, и ее передергивает. — Как узнал — привез конверт наличных. На аборт. Я брать не стала, швырнула ему обратно. Вечером смотрю — заблокирована везде. Классика.

У меня внутри всё сжимается. Богатый мужчина. Блокировка. Полное стирание из жизни без права на объяснения. Пять лет назад Мирон поступил со мной точно так же — просто вышвырнул в пустоту, отрезав все пути.

— Мама знает?

Влада поднимает на меня глаза. В них стоит злая, отчаянная влага.

— Мама меня выставила. У нее новые микрозаймы горят, она старые кредиты перекрывает, в которые влезла, пытаясь выплыть после того, как ты сбежала и лишила ее спонсора. Приставы карты арестовали. А тут я, с пузом и без работы. Знаешь, что она мне сказала? — Влада горько усмехается. — Сказала: «Это позор. Аська хотя бы миллионера в свое время окрутила, перспективу имела, а ты только позоришь меня на старости лет. Ни удержать, ни заработать не можешь». Тебе всегда доставалось лучшее, Ась. Даже в маминых упреках ты — умница, а я — разочарование.

Я с силой опираюсь руками о край металлической раковины. Мама. Человек, который всю жизнь стравливал нас, оценивая, кто выгоднее, кто удобнее, кто успешнее.

Мама не знала о моей беременности, когда я уезжала, но ей хватило самого факта, что я была рядом с огромными деньгами, чтобы сделать меня «хорошей», а Владу, пришедшую с реальной бедой, — выставить на улицу.

Я смотрю на сестру. На ее обветренные губы, на судорожно сцепленные пальцы, на этот выступающий живот. Пять лет назад я стояла на вокзале с одним чемоданом, вычеркнутая из собственной жизни. Сейчас передо мной сидит мое собственное искаженное отражение.

Я молча забираю у нее пустую кружку.

— То, что ты сделала, разрушив мою свадьбу, не прощается за один разговор на кухне, — чеканя каждое слово, говорю я. — Я тебя не прощаю.

Слышу, как Влада судорожно вдыхает, словно готовится встать и уйти под холодный дождь.

— Но я и не мама, — ровно продолжаю я, отворачиваясь к крану. — Беременных на улицу не выгоняю. Вон там, в углу, есть старая раскладушка. Можешь бросить на нее плед. Здесь хотя бы тепло. Останешься, пока не придумаешь, как жить дальше.

Она долго молчит. А потом я слышу тихий, сдавленный всхлип. Я не оборачиваюсь. Я просто включаю воду, чтобы дать ей возможность поплакать без свидетелей.

Ночью меня будит странный звук. Не ровное дыхание Стёпы, не барабанящий по стеклу дождь. Что-то похожее на приглушенную возню со стороны торгового зала.