А затем, спрятав лицо в моей футболке, тяжело вздыхает и снова закрывает глаза, моментально проваливаясь в сон. Оставляя меня в звенящей тишине один на один с его согласием.

 Влада.

Из окна подсобки отлично просматривается кусок тротуара перед крыльцом. Мирон сидит на корточках перед Стёпкой.

Мальчишка что-то увлеченно рассказывает, активно жестикулируя — видимо, обсуждает предстоящий поход на аттракционы. Мирон слушает его предельно внимательно, не перебивая, будто это самые важные переговоры в его жизни.

Ася стоит в полуметре от них. Она кутается в тонкий шарф, и в ее позе нет ни капли расслабленности. Руки жестко скрещены на груди, спина неестественно прямая, мышцы шеи напряжены. Никаких улыбок. Она просто позволяет этому разговору состояться, но всем своим видом демонстрирует, что готова в любую секунду сделать шаг вперед и заслонить собой сына.

Я смотрю на них через стекло и по привычке жду, когда внутри скрутится знакомый, липкий жгут зависти. Ищу эту боль — она жила во мне с раннего детства, стала второй кожей. Но ее нет.

Вместо нее приходит другая — глухая, тяжелая и пустая. Больно от того, что у меня так никогда не будет. Дело не в деньгах Мирона и не в его машинах. Дело в том, что у меня нет даже Ярослава, который хотя бы из вежливости вот так присел бы перед своим ребенком. У меня есть только заблокированный номер в телефоне и моя рука, которую я машинально прижимаю к животу.

Я смотрю на сестру и впервые в жизни не хочу занять ее место.

Звякает дверной колокольчик, когда кто-то из покупателей выходит на улицу, и этот звук почему-то возвращает меня в детсадовскую раздевалку. Синие шкафчики. У Аси на дверце наклеен зайчик. У меня — утёнок.

Я помню, как воспитательница перепутала нас. Ася зацепила рукавом и разбила фарфоровую чашку, а в угол поставили меня.

Я плакала, пыталась объяснить, но воспитательница отрезала: «Не ври, Влада. Асенька никогда бы так не сделала». Нас с рождения поделили на «умницу» и «неряху», хотя лицо у нас было одно на двоих.

В школе стало только хуже. Стоило мне сбиться у доски, забыть формулу или правило, учителя тут же тяжело вздыхали: «А вот твоя сестра это уравнение решила блестяще». Оценки Аси автоматически становились моим потолком, о который я раз за разом разбивала голову.

Потом был девятый класс и Никита с последней парты. Тот самый, которого я тайком рисовала на обложках тетрадей. Я собралась с духом и позвала его гулять. Он покраснел, отвел взгляд, а потом выдал честно и по-детски жестоко: «Ты, конечно, эффектнее, Влад. Но Аська… с ней как-то спокойнее».

И ушел провожать мою сестру до дома. А я осталась на школьном крыльце. Дышать вдруг стало физически больно, словно легкие сдавило мышечным спазмом.

Меня хвалили за внешность и тут же добавляли, что сестра лучше внутри. Будто нас слепили как две половинки одного человека, и мне досталась та, которую невозможно любить.

Я столько лет убеждала себя, что дело в мужчине Аси. В его статусе, в квартирах, в дорогих ресторанах. Я смотрю в окно, как Мирон коротко прощается со Стёпой и идет к своему внедорожнику, а Ася тут же берет сына за руку, уводя в магазин. И вдруг понимаю со страшной, выстраданной ясностью. Я не хотела ее мужчину. Я хотела один раз в жизни побыть ею. Хотя бы полчаса. В ее платье, с ее лицом, с которым людям почему-то всегда было «спокойнее».

Но я не стала ею. Я просто все сломала. И ей, и себе.

К вечеру Зинаида Марковна ставит передо мной пластиковое ведро с гвоздиками, секатор и моток флористической проволоки.

— Давай, Владочка, пробуй, — говорит она, вытирая руки о зеленый фартук. — Пока Асенька там с клиентами разбирается, собери простенький каркас.

Я беру толстый стебель. Пальцы предательски дрожат, срез получается кривым, рваным. Когда за работу берется Ася, цветы в ее руках ложатся ровно, словно сами знают свое место. У меня букет расползается на второй минуте. Проволока гнется не там, где нужно, листья мнутся, стебли вываливаются из связки.

— Не живут они у меня, — глухо говорю я и отбрасываю испорченную гвоздику на стол. — Вянут сразу.

Зинаида Марковна поправляет очки на переносице. Она смотрит на меня долго, но без того оценивающего прищура, к которому я привыкла дома.

— Не вянут они, милая, — она мягко забирает из моих рук секатор. — Отходят. Разница большая. Вянет то, что мертвое. А у этих срез свежий, шок у них. Дай им воды и времени, они поднимутся. Ты у нас тоже не мертвая. Ты просто отходишь.

У меня в горле мгновенно встает плотный ком. Я опускаю голову и начинаю нервно перебирать обрезки проволоки, только бы не расплакаться при чужой женщине, которая говорит со мной мягче, чем родная мать.

Ночью в подсобке тихо гудит старый холодильник. Стёпка давно сопит на диване, Ася бесшумно дышит на своей половине комнаты. Я сижу на продавленной раскладушке, натянув на колени плед. Экран телефона светится в темноте.

Открываю переписку с мамой. Последнее сообщение от нее — гневная аудиозапись трехдневной давности.

Я печатаю: «Мам, я у Аси, все нормально».  Палец зависает над кнопкой отправки. Стираю.

Печатаю снова: «Мне страшно, мам. До седьмого месяца две недели».  Стираю.

Я знаю, что будет, если нажать «отправить». Очередной скандал, упреки, лекция о том, как я опозорила семью и упустила шанс пристроиться за чужой счет.

Блокирую экран. Кладу телефон на пол. Просовываю руку под растянутую футболку и ложусь ладонью на живот. Там, под кожей, происходит плавное движение. Ника возится, реагируя на прикосновение.

Я плотнее прижимаю ладонь к животу, чувствуя ответный, уверенный толчок в пальцы. Мы справимся сами. Без них.

На следующий вечер мы ужинаем за крошечным пластиковым столом в подсобке. Ася раскладывает по тарелкам дымящееся картофельное пюре. Стёпка трет глаза кулаками — его разморило после долгой прогулки, и он клюет носом прямо над своей порцией.

Я обхватываю ладонями керамическую кружку с горячим чаем. Делаю глоток. И в этот момент внизу живота появляется странное, тянущее ощущение. Не резкая боль, а тупое, глухое давление, отдающее в поясницу. Будто внутри туго натягивается толстая нить.

Я замираю. До седьмого месяца еще две недели. Рано.

«Молчи, — приказываю я себе, стискивая зубы. — Тебя и так пустили сюда из жалости. Не смей устраивать панику из-за тренировочных спазмов».

— Влада? — Ася останавливается с тарелкой в руках. Она внимательно смотрит на мое лицо. — Что с тобой?

— Нормально все, — выдавливаю я, пытаясь расслабить сведенные мышцы лица. — Задумалась просто.

Новая волна накатывает мгновенно. Она втрое сильнее предыдущей. Боль прошивает низ живота, выбивая воздух из легких. Перед глазами вспыхивают и гаснут черные пятна. Пространство кухни резко кренится вбок.

Пальцы сами собой разжимаются. Тяжелая кружка выскальзывает из рук и с оглушительным грохотом бьется о кафельный пол. Горячий чай хлещет по моим щиколоткам.

 Ася.

Будильник пищит ровно в шесть пятнадцать. Я вздрагиваю, тянусь к телефону и торопливо сбрасываю вызов, ругая себя за то, что забыла отключить его с вечера. Привычка, выработанная за несколько лет одиночного материнства, срабатывает быстрее разума.

Кровать напротив — Владина раскладушка — пуста, а плед на ней смят и скомкан, храня следы ночной паники. Вспоминаю вчерашний кошмар. Хмурое лицо врача скорой помощи, резкий запах аммиака из чемоданчика фельдшера.

Диагнозы, от которых у меня холодело внутри, пока врач не произнес главное: угрозу преждевременных родов удалось купировать. «Лежать, беречься, никаких нервов» — эта фраза до сих пор звучит в голове. Сестру увезли в стационар, под наблюдение.