— Какой фасон предпочитаете? — спросила она на первой примерке.

— Любой, — ответила я. — Только в горох не предлагать.

Для меня эта фраза стала точкой отсчета. Окончательным прощанием с прошлым.

За массивной дверью слышится приглушенный гул — гости заходят в зал торжественных регистраций. Только свои, никаких случайных людей, никаких партнеров по бизнесу Мирона. В приоткрытую створку просовывается взъерошенная макушка Стёпы. Он держит бархатную коробочку так бережно и серьезно, словно ему доверили государственную тайну. Настоящий маленький министр.

— Мам, пора?

— Пора, солнышко.

Мы с Мироном заходим в зал вместе. На нем темный, безупречно скроенный костюм. Его тяжелая, горячая ладонь крепко сжимает мои пальцы, прогоняя остатки мандража.

Свет из высоких окон падает на ряды стульев. Я успеваю скользнуть взглядом по гостям.

Влада сидит в самом последнем ряду. Бледная, похудевшая. Нику она оставила дома с профессиональной медицинской няней, которую нанял Мирон — иммунитет недоношенной малышки еще слишком слаб для публичных мероприятий. Сама Влада, тихо извинившись перед началом, отказалась садиться впереди: «Я побуду здесь. Мне так спокойнее».

Мама сидит ближе к проходу. Она теребит ремешок сумки, то и дело бросая напряженные взгляды то на меня, то на Владу, словно все еще не понимает, как вести себя в этой новой реальности, где ей больше не нужно никем манипулировать.

Зинаида Марковна в нарядном костюме устроилась в первом ряду и часто моргает, поправляя очки.

Регистратор начинает произносить привычные, заученные слова о семейном союзе, но я слышу только стук собственного пульса в висках. Мирон чуть склоняется ко мне.

— Больше никаких ошибок, — произносит он тихо, только для меня, и в его суровом профиле сейчас столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. — Никаких сомнений. Только ты.

В горле встает тугой ком. Я киваю, чувствуя, как сжимается сердце. Стёпа с торжественным видом подходит к нам, мы обмениваемся кольцами, и стены зала отражают эхо аплодисментов.

К вечеру в маленьком зале ресторана приглушают свет. Начинается неофициальная часть. Музыканты играют легкий джаз, звенят хрустальные бокалы, пространство наполняется приглушенным смехом.

Мы с Мироном танцуем. Я утыкаюсь щекой в его плечо, ощущая тепло кашемирового пиджака, и закрываю глаза, чувствуя абсолютную, спокойную безопасность.

Вдруг кто-то настойчиво дергает меня за подол шелкового платья. Я открываю глаза. Стёпа стоит рядом, его лицо серьезно, а палец решительно указывает в сторону дальних столиков, скрытых в полумраке. Музыканты как раз заканчивают композицию, и в повисшей на пару секунд тишине детский голос звучит неожиданно звонко:

— Мам, а тетя Влада там почему-то плачет.

Разговоры за соседними столиками стихают. Мирон останавливается, его рука на моей талии чуть напрягается.

Я смотрю туда, куда указывает сын. Влада сидит за дальним угловым столиком, сгорбившись и закрыв лицо ладонями. Ее худые плечи судорожно вздрагивают.

Я мягко высвобождаюсь из объятий мужа. Мирон не держит, только провожает внимательным взглядом.

Я делаю шаг, потом второй. Иду прямо через центр зала, мимо затихших гостей, мимо мамы, которая подалась вперед, нервно комкая салфетку.

Я подхожу к столику сестры.

— Влада, — зову негромко.

Она вздрагивает и поднимает голову. Лицо серое, под глазами залегли резкие тени, макияж смазался. В ее взгляде столько застарелой вины и страха всё испортить, что у меня внутри окончательно осыпается стена давней обиды.

Я протягиваю ей руку.

— Иди сюда.

Секунду она смотрит на мою раскрытую ладонь с полным неверием.

— Пойдем к нам, — говорю я тверже. — Хватит прятаться в тени. Твое место с нами.

Влада неуверенно поднимается. Она хватается за мою руку ледяными, дрожащими пальцами, словно утопающий за спасательный круг.

Я делаю шаг навстречу и притягиваю ее к себе. Сестра утыкается мне в плечо, ее колотит от беззвучных рыданий, и я просто обнимаю ее, гладя по напряженной спине.

Квартет, поймав знак Мирона, начинает играть новую, светлую мелодию, и зал постепенно оживает, возвращаясь к празднику и оставляя прошлое там, где ему самое место. 

 Ася.

Старая вывеска украшает фасад нашего нового павильона. Буква «Н» в слове «Незабудка» всё так же немного косит вправо, а синяя краска местами выцвела, но мы намеренно не стали заказывать новый пластик, когда расширяли бизнес.

— Пусть висит на счастье, — безапелляционно заявляет Зинаида Марковна, и я впервые не спорю с ней.

Переезд в помещение, которое втрое больше прежнего, дается тяжело. Мирон, увидев первые сметы на ремонт, невозмутимо предлагает выкупить заодно и соседний павильон.

— Если уж расширяться, то с размахом, — говорит он, изучая план вентиляции. — Сделаем из этого настоящую цветочную империю.

Я забираю у него из рук чертежи и смеюсь.

— Империя у тебя. А у меня — незабудки. Мне достаточно.

Он не настаивает. Просто фыркает, притягивает меня к себе и уступает.

Теперь у нас просторно. Два зала с высокими потолками, огромная холодильная витрина и отдельная светлая комната для мастер-классов, куда по выходным набиваются желающие собирать композиции. И длинный дубовый прилавок, за которым чаще всего стою вовсе не я.

— Владочка, здравствуйте! — в магазин впархивает женщина, на ходу стряхивая снег с воротника. — Вы мне сегодня соберёте что-нибудь особенное? У свекрови юбилей.

Влада поднимает голову от охапки кустовых роз, и её лицо озаряется той самой открытой, лукавой улыбкой, из-за которой к ней теперь ходит добрая половина квартала.

— Марина Петровна, доброе утро. Конечно! У меня как раз свежие ранункулюсы приехали.

Настоящий дар Влады — вовсе не составление букетов. Цветы для неё остаются ремеслом. Её истинный талант — это люди.

Она помнит, у кого на что аллергия, кому какие розы дарили на первое свидание, кто находится в стадии развода, а кто идёт мириться с женой. Покупатели идут целенаправленно «к той, с косой».

Кстати, о косе. Мы обе отрастили волосы, обе заплетаем одинаковые косы, и наше зеркальное сходство больше не вызывает у меня тревоги. Весь квартал различает нас по интонациям, по жестам, по манере общения.

Колокольчик над дверью звонко бьёт по стеклу. В зал влетает раскрасневшийся Стёпка, на ходу скидывая рюкзак.

— Мам! Смотри, что мы на окружающем мире рисовали!

Первый класс пока даётся ему удивительно легко. Он подбегает ко мне и кладёт прямо поверх упаковочной бумаги альбомный лист, изрисованный цветными карандашами.

— Это семейное древо, — гордо поясняет сын.

Я отодвигаю секатор и разглядываю кривые кружочки. На самом верху мы с Мироном. Ниже сам Стёпа. А сбоку, на отдельной зелёной ветке, нарисована женщина в очках, подписанная печатными буквами: «Бабушка по цветочной линии».

— Марковне только не показывай, она расплачется, — улыбаюсь я, изучая следующий круг, внутри которого изображена девочка с гигантскими зелёными глазами. — А это Ника?

— Ну да! — Стёпа смотрит на меня с укоризной. — Сестра двоюродная. Но она почти родная, у нас глаза одинаковые. Только у меня карие.

За дальним столиком, у окна, стоит темно-синяя коляска. Моя годовалая Анюта тихо спит под козырьком. Мама сидит рядом, просматривая что-то в телефоне, а у её ног на пушистом коврике двухлетняя Ника сосредоточенно собирает крупный конструктор. У мамы выстроен строгий график дежурств: она нянчит обеих внучек с математической точностью, распределяя своё время так, чтобы ни одна не осталась без внимания.

В магазин заходит одна из наших давних клиенток. Заметив маму, она останавливается возле столика, переводя взгляд со спящей Анюты на играющую Нику.

— Тамара Николаевна, какие славные девчонки! — умиляется женщина и тут же, понизив голос, сочувственно вздыхает: — Тяжело, наверное, с двумя-то почти погодками возиться? У одной муж — такая глыба, всё обеспечил, а у второй... ну, сами понимаете. Разница-то в условиях колоссальная.