В прихожей сухо щелкает замок.

Я вздрагиваю. Дверь открывается, и на пороге появляется мама. В одной руке у нее тяжелый пакет с продуктами, в другой — связка ключей от этой съемной квартиры.

— Асенька, я мимо ехала, решила завезти вам к чаю… — Мама осекается, заметив нас обеих. Она переводит взгляд с моего мертвенно-бледного лица на Владу, вальяжно сидящую на кровати. Пакет с глухим стуком опускается на пол. — Что у вас опять случилось?

— Мама, — я делаю шаг к ней, чувствуя, как внутри всё колотит от крупной дрожи. — Влада вчера надела мое платье. Она пошла в ресторан с другим мужчиной в то время, когда Мирон забронировал там стол. Он всё видел. Он отменил свадьбу.

В коридоре повисает тяжелая, плотная тишина. Мама медленно расстегивает пуговицы своего плаща.

Я жду, что сейчас она повернется к Владе. Жду возмущения, крика, хоть какой-то реакции, подтверждающей, что мир не сошел с ума.

— Ты в своем уме, Ася?! — вдруг взвизгивает мать, и ее лицо покрывается красными пятнами. Она делает шаг ко мне, а не к сестре. — Из-за какой-то дурацкой шутки потерять такого человека?! Да ты должна была в ногах у него валяться! Убедить, доказать! Что мы теперь делать будем? Кто теперь твои кредиты закроет, ты подумала?!

— Мам… она намеренно всё разрушила…

— А ты должна была быть умнее! — обрывает она меня жестким, непререкаемым тоном. — Позлится твой Мирон и успокоится. Иди к нему, стой под дверью, пока не выслушает! Не делай из этого трагедию, ты сама виновата, что он тебе не доверяет!

Я смотрю на мать, и контуры прихожей расплываются. В ушах стоит гул. Три удара за один день. Сначала Мирон, который вышвырнул меня из своей жизни без права на оправдание. Потом Влада. А теперь мама, для которой потеря спонсора важнее разрушенной жизни старшей дочери.

Я молча разворачиваюсь, хватаю с тумбочки сумку и выбегаю из квартиры.

В лифте достаю телефон. Пальцы не слушаются, попадая мимо нужных иконок. Нахожу номер Оксаны, его секретарши. Вызов сброшен. Открываю мессенджер Мирона: вместо его фотографии отображается серый контур. Он заблокировал меня везде, отрезав все пути.

Выскочив из подъезда, я судорожно открываю приложение такси и вбиваю адрес его загородного дома.

Дорога занимает почти час. Я стою перед высоким кованым забором элитного поселка, чувствуя, как холодный ветер пробирается под тонкую ткань одежды. Из будки охраны выходит мужчина в форме.

— Мне нужно увидеть Мирона Дмитриевича, — говорю я, подходя к шлагбауму. Голос срывается.

Охранник опускает взгляд на планшет в своих руках, вводит данные и холодно смотрит на меня. В его лице нет ни капли участия.

— Ветрова Анастасия? Пропуск аннулирован.

— Послушайте, произошла чудовищная ошибка, мне нужно только пять минут…

— Девушка, отойдите от шлагбаума, — перебивает он заученным, металлическим тоном. — У меня четкий приказ от собственника. В доступе отказать. Будете скандалить — вызову патруль.

Слова бьют наотмашь. Передо мной вырастает бетонная стена его абсолютной власти и недосягаемости. Для него больше нет той Аси, которую он собирался назвать женой. Есть только предательница, вход которой в его идеальный мир закрыт навсегда.

Две недели спустя моя съемная квартира превращается в лабиринт из картонных коробок. Я механически вынимаю вещи из комода, сортируя их. Билет на поезд уже куплен. Завтра утром я уеду в город за тысячу километров отсюда — туда, где меня никто не знает и где нет ни малейшего шанса пересечься с его черным внедорожником на светофоре.

Горло снова сжимает спазм тошноты. Последние несколько дней я списывала эту слабость и головокружения на острый стресс и недосып. Тело будто мстило мне за пережитый ужас. Но сегодня утром, когда запах свежесваренного кофе заставил меня согнуться пополам над раковиной, я всё поняла.

Я открываю нижний ящик и достаю косметичку. Расстегиваю молнию и вынимаю пластиковый тест, который купила вчера вечером в круглосуточной аптеке.

Десять минут назад я оставила его на краю ванны.

Я медленно опускаю взгляд на белый индикатор, лежащий на стиральной машине. В груди всё замирает. Сердце пропускает удар, а затем срывается в бешеный галоп.

Две яркие, четкие полоски.

Ноги слабеют, и я оседаю прямо на холодный кафельный пол.

Закрываю рот ладонью, чтобы не закричать в голос от накатившей паники. Я беременна.

Я ношу ребенка от мужчины, который искренне уверен, что я грязная изменщица, и который стер меня из своей жизни одним приказом охране.

 Ася.

Перрон встречает меня пронизывающим ветром и резким запахом креозота. Пальцы намертво вцепились в пластиковую ручку чемодана — единственную материальную опору в мире, который рухнул за один день.

Билет лежит во внутреннем кармане куртки. До города, который я вчера выбрала на электронной карте совершенно наугад. Главное — подальше. Настолько далеко, чтобы ни один прохожий не окликнул меня на улице, спутав с Владой.

В вагоне пахнет сыростью и старым ковролином. Я сажусь у окна, прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. Тошнота снова подкатывает к горлу. Это не от укачивания и не от перенесенного шока, теперь я знаю точно.

Жизнь, зародившаяся внутри меня — теперь единственная точка опоры, ради которой я физически заставляю себя дышать и двигаться дальше.

Мобильный в кармане вибрирует. На экране светится мамин номер. Я знаю наизусть всё, что она скажет: прояви гибкость, поезжай к Мирону, извинись, убеди его закрыть глаза на инцидент.

Для неё сохранение моего финансового покровителя и выплаченные кредиты всегда будут важнее того факта, что родная сестра намеренно уничтожила мою жизнь. Я перевожу телефон в авиарежим, затем через меню полностью отключаю питание и прячу аппарат на самое дно сумки.

За окном проплывают серые заборы и голые деревья. Чужая жизнь, которой нет дела до моих разрушенных планов.

Спустя три недели я стою посреди незнакомого города и понимаю, что диплом маркетолога не значит абсолютно ничего, если у тебя нет местной прописки, а на собеседованиях ты выглядишь так, будто не спала месяц.

Деньги, вырученные с продажи кое-каких вещей, стремительно тают. Вчера хозяйка моей крошечной комнаты, прекрасно осознавая мою уязвимость, прямо заявила, что со следующего месяца ощутимо поднимет плату.

В тот вторник меня накрывает прямо на улице. Резкая слабость бьет по ногам, перед глазами плывут темные пятна. Я делаю несколько неверных шагов к ближайшему зданию и толкаю первую попавшуюся стеклянную дверь, просто чтобы не осесть на грязный асфальт.

В лицо ударяет густой, влажный запах зелени.

— Эй, девушка, вы чего? Белая совсем! — из-за прилавка, заставленного вазонами, морщась и держась одной рукой за поясницу, медленно поднимается пожилая женщина в зеленом рабочем фартуке.

Она усаживает меня на деревянный табурет и сует в руки пластиковый стаканчик с водой. Я пью мелкими глотками, пытаясь сфокусировать зрение. Вокруг настоящий хаос. Коробки, упаковка, десятки пластиковых ведер со срезанными цветами. Вывеска на двери, которую я заметила краем глаза, гласила: «Незабудка».

— Простите, — бормочу я, возвращая стакан. — У меня... токсикоз, наверное.

Женщина тяжело вздыхает, опираясь о край стола.

— Токсикоз. Понятно. А у меня тут оптовая поставка, девочка-сменщица не вышла, и спину прострелило так, что не разогнуться. Сиди уж, отдыхай.

Она с кряхтением тянется к охапке нежных эустом, пытаясь рассортировать их одной рукой.

Я встаю с табурета.

— Давайте я.

— Куда тебе, ты ж на ногах не стоишь.