Он убирает руки, и я готовлюсь к этому. К суду. Гнев заслуженный, за правду, которую я скрывала от него все это время.

Ты скрывала ее от меня.

Ты лгала мне.

Я заслуживаю его порицания. Потому что я не сказала ему. Не сказала ему, когда узнала, не доверяла ему. Вместо этого я побежала к своему отцу, вместо того чтобы довериться человеку, который должен был быть моим врагом, и это единственное решение стоило нам обоим большего, чем я могу когда-либо выразить словами.

Его хриплое дыхание наполняет машину, когда он хватает меня за руку. Данте разжимает мои сжатые пальцы и что-то вкладывает в них.

Я сморгиваю влагу, застилающую мне зрение, когда смотрю вниз, разглаживая изображение дрожащими пальцами.

И я смотрю на это долгими минутами. По мере того, как моя дрожь усиливается, капли жидкости падают на фотографию маленькой девочки, улыбающейся мне.

Его голос звучит хрипло, когда его рука возвращается к моему лицу. Он проводит по моей щеке кончиками пальцев, стирая слезы.

— Послушай, — наконец шепчет он. Его голос низкий. Эмоциональный, поскольку Данте В'Ареццо и я наконец вместе смотрим правде в глаза. Когда он заставляет меня взглянуть правде в глаза о нас и о ней. — Посмотри, что мы сделали, tentazione. Посмотри, какая она красивая.

У меня вырываются рыдания, а он продолжает говорить. Продолжает ломать меня, разрушая всю защиту, которую я месяцами выстраивала против него, одну за другой, когда они рушатся, как костяшки домино.

Все это время я всегда боролась, чтобы поддержать их, даже когда он не отпускал меня.

— Посмотри на нашу дочь, — шепчет он. — У нее твои кудри и мои глаза, Катарина Корво. Она само совершенство.

Мое горло горит от наплыва слез, когда я сжимаю в руках эту фотографию.

— И она в безопасности. — Его слова звучат яростно, когда он сжимает меня. — Ты сделала это, Кэт. Ты сохранила ее в безопасности. Ты сделала все, что могла, и теперь она в безопасности. Люк вытащил ее, но ты сохранила ее в безопасности.

Все мое тело обмякает, но Данте ловит меня. Его руки обвиваются вокруг меня, когда я зарываюсь лицом в его шею. Его рука скользит по моим волосам, крепко удерживая меня, когда я выпускаю все это наружу.

Слова вырываются из моего горла, хриплые. — Я должна была сказать тебе.

— Да. — Он понимает, что я имею в виду. — Ты упрямая, приводящая в бешенство женщина.

Я делаю глубокий вдох, возможно, в знак согласия, но он еще не закончил.

— Я понимаю, Кэт. — Я не спорю, когда он тянется, чтобы расстегнуть мой ремень, когда тянет меня вниз и поворачивает нас так, что я оказываюсь у него на коленях на полу, а его руки крепко обнимают меня.

Мои пальцы впиваются в его запястья, где он держит меня, пока я слушаю, позволяя ему сказать все, что ему нужно.

— Я знаю, почему ты не сказала мне об этом сразу. Но после, Кэт, после того, как ты вернулась, когда мы это строили, ты должна была сказать мне. Мы должны были столкнуться с этим вместе, ты и я. Ты предпочла сделать это в одиночку, а не довериться мне. Я не понимал, почему ты всегда держала меня на расстоянии, всегда отталкивала меня, всегда возводила эту чертову стену, и теперь я знаю. И я в ярости на тебя.

Там есть боль. Боль, которую я причинила.

— Я не знала как. — Я изучаю пол машины, когда признаю это, смотрю на темные резиновые коврики со следами ботинок, отпечатанными на них, пока ищу нужные слова. — Я так долго держала это в себе, Данте, а потом… Я не знала, как сказать тебе, с чего даже начать. Было легче продолжать бороться, продолжать спорить. И мой отец, он наблюдал.

Всегда наблюдал. Мне всегда приходилось идти по этому пути.

— Она была заложницей, — говорю я хрипло. — Чтобы держать меня в узде, и у меня не было выбора, потому что я бы никогда не рискнула ее безопасностью. Так долго, что я даже не позволяла себе думать о ней. Даже сейчас это тяжело.

Даже сейчас мой разум ускользает от мыслей о ее имени.

Наша дочь была заложницей со дня своего рождения.

Сначала, у моего отца.

Затем у Маттео.

Но не больше.

Данте переводит дыхание. На его лице ярость, искажающая черты лица во что-то дикое. — Больше никогда.

И мой собственный голос звучит жестко, когда я смотрю на него в ответ. Впитывая решимость в этих зеленых глазах, яростную потребность защитить, которая угрожает снова разбить мое сердце, потому что я отказала ему в этом. — Нет. Больше никогда.

Никогда больше ее не будут использовать против нас. Я могу прочесть это по его лицу, почувствовать это в огне, который разгорается в моей собственной груди, когда я задаюсь вопросом, разгорится ли он когда-нибудь снова.

Между нами больше нет секретов.

И наша дочь больше никогда не будет пешкой в играх Cosa Nostra.

Пальцы касаются моей кожи, когда он делает глубокий вдох и сглатывает. — Я все еще зол на Росси.

За ложь, которая разрушила дружбу, которую они пытались построить.

— Он сделал это ради меня. И ради нее. Ты не можешь простить меня, а не его. — Затем я замолкаю, страх снова сжимает мою грудь. — Если только...

— Да, — просто говорит он, без колебаний отвечая на мои невысказанные опасения. — Да.

Мне приходится закрыть глаза. Его прощение, данное так легко, без вопросов и оговорок.

Черт, но у меня не было ни единого шанса выстоять против этого мужчины. Все эти месяцы я отталкивала его, держала на расстоянии вытянутой руки, даже когда он проник в мою жизнь и мою постель. Как бы сильно я ни давила, он всегда давил в ответ.

Данте В'Ареццо никогда не собирался уходить от меня.

И мне надоело отталкивать его.

Он сжимает мое запястье в знак подтверждения или предостережения. — Я разберусь с Домом. Но больше никакой лжи, tentazione. Мы начинаем сначала, ты и я. Больше не прячься от меня. Пожалуйста.

Я медленно киваю. — Больше никакой лжи.

Больше никаких пряток.

Затем пальцы Данте опускаются под мой подбородок, приподнимая его, пока он изучает мое лицо. — Я спрошу только один раз. Есть что-нибудь еще?

Я наблюдаю за ним. Замечаю морщинки в уголках его глаз, едва заметные морщинки на лбу, которых не было несколько месяцев назад. Глубокие круги под ними, щетина, которую он не потрудился сбрить.

Он больше не мальчик. В Cosa Nostra мы стареем молодыми, стареем через насилие и смерть, и свидетельство этого я вижу на лице Данте.

Как и у всех нас.

Его глаза угрожающе закрываются, когда он читает выражение моего лица. — Расскажи мне.

Это правда.

Эта последняя, окончательная истина.

Я облизываю губы, заставляя себя произнести слова, которые скрывала даже от Дома. Окончательная правда о тех часах и днях после того, как у меня забрали мою дочь.

Правда, которая оставалась безмолвной даже во время моего пребывания в комплексе Азанте. Через ужасные, мучительные часы, которые я провела с Ридом и Сальваторе, пока они исследовали мое тело, оценивая его, обсуждая его, пока я лежала там, пойманная в ловушку и связанная, я цеплялась за эту мысль всем что во мне было.

Потому что была одна вещь, которую они не проверили. Один тест, который изменил бы все, если бы они до этого додумались.

Но они этого не сделали. И я держалась за эту мысль, держалась за нее даже тогда, когда проснулась с обрывочными воспоминаниями о черном балдахине и обнаженной коже.

Мое дыхание начинает учащаться.

Затем теплые пальцы на моем лице, обводящие кожу. Бесконечно нежные. — Вернись ко мне.

Я моргаю, прогоняя эти мысли прочь, когда их заменяет лицо Данте. И я не отрываю от него взгляда, позволяя этим словам вырваться наружу.

— Мой отец... после того, как я родила Алессию. Он перевязал мне трубы, Данте.

Мера предосторожности, сказал он. Чтобы предотвратить любые проблемы в будущем.

Но мы оба знали, что это еще одно наказание.