Я не там.

Меня там нет.

Сглатывая, я зажмуриваю глаза и делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться направо.

Мое тело напрягается.

Не то же самое.

Это не одно и то же.

Но я не могу отвести взгляд от обнаженного тела, которое приветствует меня.

Черный балдахин.

Голая спина.

Звук, срывающийся с моих губ, звучит скорее по-звериному, чем по-человечески. Подступает тошнота, и я сползаю с кровати, пятясь, пока не ударяюсь о стену и не соскальзываю вниз.

Дом шевелится на кровати, его рука тянется к пустому месту, когда он поворачивается лицом в мою сторону. Я задерживаю дыхание, ожидая, пока он успокоится.

Ему не нужны мои кошмары в дополнение к его собственным. Не сегодня.

Моя голова ударяется о стену, когда я смотрю в окно. Я проспала, по крайней мере, несколько часов, больше, чем спала с тех пор, как мы уехали на Сицилию, темнота за окном подсказывает мне, что мы, вероятно, пропустили ужин.

Я борюсь с собственным дыханием, пытаюсь успокоиться, но головокружение в моей голове только усиливается, пока я не начинаю трястись.

Мне нужен воздух.

Я, спотыкаясь, направляюсь к двери, останавливаясь только для того, чтобы подобрать с пола свои кинжалы, прежде чем вслепую броситься по коридору.

Мир снаружи так тих, что его можно услышать только ночью. Некоторые называют это «часом ведьм». Я вторгаюсь в это тихое пространство, мое дыхание прерывистое и хриплое, когда я выхожу на улицу. Теплый итальянский воздух целует мое лицо, смахивая липкость тех минут паники, когда тошнота, сжимающая мой желудок, начинает отступать.

Я делаю еще несколько шагов во внутренний двор, оглядываясь на вид, который простирается передо мной на многие мили.

Океан приветствует меня с одной стороны, темный и сверкающий под немногочисленными звездами, усеивающими чистое ночное небо. С другой стороны, насколько хватает глаз, тянутся ряды деревьев, идеально посаженных узорами и цветущих маленькими белыми цветами, которые со временем превратятся в оливки, готовые к сбору поздней осенью.

Я начинаю идти в том направлении, крепко сжимая свои ножи, пока лавирую туда-сюда, растворяясь в знакомом сухом древесном аромате. Пахнет воспоминаниями — долгим жарким летом, проведенным на пробежках по рощам в нашем собственном поместье, в нескольких часах езды к югу, в Рагузе.

Целую жизнь назад.

Я начинаю набирать скорость, мои ноги упираются в твердую землю, пока я не перехожу на бег, перелетая через ветки и листья, которые царапают подошвы моих ног. Я мчусь через рощу, петляя между рядами деревьев, пока мне не приходится остановиться, мои легкие отчаянно нуждаются в воздухе.

Я жду ровно столько, сколько нужно, прежде чем снова взлететь, мои волосы цепляются за низко свисающие ветви. Моя энергия иссякает слишком рано, и я перехожу на шаг, тяжело дыша.

Деревья шелестят, и моя рука сжимает ножи. Медленно я кладу один в ладонь.

Я разворачиваюсь, моя рука взлетает, и острие моего кинжала едва не попадает в лицо Люку, когда он выскальзывает из пределов досягаемости так же плавно, как раньше на тренировочных матах.

Я отдергиваю его, тяжело дыша. — Testa di cazzo, Лучиано. Я могла бы убить тебя! Что ты вообще здесь делаешь?

Он только засовывает руки в карманы, выглядя совершенно беззаботным. Но его глаза блестят. — Вряд ли. Ты давно не практиковалась, маленькая ворона. И ты подняла на уши все меры безопасности вокруг виллы своей маленькой вечерней пробежкой.

Раздраженная правдивостью его слов, я отворачиваюсь от него. — Я скоро вернусь.

— Сразись со мной.

Медленно поворачиваясь, я пристально смотрю на него. — Что?

Он указывает на пространство вокруг нас. — Ты и я. Как в старые добрые времена. Прямо здесь.

Я усмехаюсь, но что-то трепещет в моей груди. — Сейчас середина ночи, Люк.

Он только подходит ближе, его голос становится тихим шепотом, когда он поднимает мои волосы в руке, наматывая их на палец, прежде чем позволить им соскользнуть с лица. — Итак? Ты здесь. Я здесь. И у тебя, кажется, есть избыток энергии, которую нужно сжечь.

Он делает паузу. — Если, конечно, ты не хочешь заняться чем-то другим. Я одинаково буду счастлив и тому, и другому.

В его словах нет жара. Его пристальный взгляд скользит по мне, оценивая. Ищущий. И его губы сжимаются при моем выражении лица.

Лучиано Морелли ничего не упускает.

— Значит, это спарринг, — говорит он немного чересчур мягко. — Или мы могли бы поговорить о том, что заставило тебя примчаться сюда так, словно адские гончие гнались за тобой по пятам.

Вместо этого я бросаю ему кинжал, и он хватает его в воздухе.

Выпендрежник.

Я прыгаю, но он готов, отталкивает меня и делает низкий выпад, который я вижу за милю. Выскальзывая, я бросаю на него непристойный взгляд. — Не поддавайся мне.

— Так случилось, что ты мне нравишься целой и невредимой. — Он легко уклоняется от стремительного движения, от ударов ножей, когда танцует в ответ. — И что бы ты ни говорила себе, тебе нужно попрактиковаться.

— Задница. — Я набираю скорость, пока наши ножи не сталкиваются с металлическим лязгом. Он только ухмыляется, наши лица в нескольких дюймах друг от друга.

— Черт возьми, — шепчет он. — Я скучал по борьбе с тобой, Катарина.

От его слов у меня внутри все переворачивается, но я все равно отталкиваю его. — Лесть тебе не поможет, все равно окажешься на спине.

Он шевелит бровями. — Обещаешь?

И смех вырывается из моего горла, прежде чем я успеваю его остановить. — По крайней мере, сначала потанцуй со мной.

Он более чем соответствует моему вызову. Мы двигаемся вверх и вниз по тропинке, пока я пытаюсь поймать его. Но… он прав. У меня давно не было практики.

Он проскальзывает мимо моей защиты, и я замираю, когда его рука обхватывает мое горло. — Полагаю, победа за мной. В настоящем бою ты была бы мертва.

Я сглатываю, когда его дыхание обжигает мою шею. И его губы касаются моей обнаженной кожи, рубашка, которую я надела, достаточно велика, чтобы обеспечить ему легкий доступ. — Люк.

Жар. Так много жара, когда его ладони ложатся на мои плечи. Медленно он проводит ими вниз по моим рукам, прижимаясь к спине.

Я позволяю себе расслабиться, когда он поднимает мою правую руку. — Здесь ты слишком поднимаешь локоть для блока.

Я молча киваю, вдыхая, когда его рука скользит к моему животу. — А другая рука — слишком напряжена. Делай это более расслабленно, и тогда движения будут более плавными.

— Вернемся к основам, — шепчу я.

Затем он поворачивает меня, мое тело прижимается к его телу. — Нам всем иногда приходится возвращаться к основам, маленькая ворона.

Я смотрю на него снизу вверх. — Ты ведь тоже не спал, правда?

Он молча качает головой.

Я беру его руку в свою, подношу к своему лицу. Все еще покрытую шрамами, постоянное воспоминание о той ночи, когда он выкопал меня из земли. — Ты никогда не сдавался.

Я говорю не об этом, и он это знает. У него перехватывает горло. — Я выполняю свои обещания.

Он не двигается, когда мои руки скользят к его рубашке, и я задираю ее. У меня сжимается горло при виде двух ярко-красных шрамов. — Я думала...

Руки смыкаются на моих. Накрывая эти шрамы, эти воспоминания о нем, лежащем на земле, ползущем ко мне, к Алессии.

— Потребуется нечто большее, чем небольшой порез, — мягко говорит Люк, — чтобы забрать меня у тебя, Катарина.

Влага из моих глаз стекает на щеки. — Ты никогда не сдавался. Ты вытащил ее.

Я беру его за щеки, когда он пытается отвести взгляд. — В конце концов, мне помогли.

Эми. Он ушел, оставив ее там, чтобы спасти Алессию.

На его лице написано чувство вины, и я проглатываю этот внезапный, иррациональный страх.

Я знаю, каково это — оказаться запертой в безвыходной ситуации. Как легко могут развиться чувства. И даже мысль об этом кажется невыносимой, мысль о том, чтобы потерять его таким образом...