Я отвернулся от командира, бесшумно шагнул к груде наших вещей и присел на корточки. Мои привыкшие к ювелирной работе пальцы быстро, механически перебрали ремни уцелевшей седельной сумки. Я вытащил один кожаный бурдюк, открутил зубами деревянную пробку и сделал маленький, расчетливый глоток. Вода отдавала затхлостью и кожей, но сейчас она казалась слаще коллекционного вина. Я вытер губы тыльной стороной ладони, поднялся и бросил бурдюк Брану. Горец поймал его здоровой рукой на лету.

— По два глотка, — мой голос прозвучал ровно, сухо и абсолютно безжизненно. Он эхом разнесся под высокими гномьими сводами, заставив отряд поднять головы. — Растягивайте. Мы не знаем, когда найдем следующий чистый источник. Подземные реки в этих краях отравлены кровью или серой.

Бран жадно приложился к горлышку, его кадык дернулся ровно два раза, после чего он, тяжело вздохнув, передал воду Харгриму. Гном пил молча, не отрывая подозрительного взгляда от темноты за пределами зеленого круга света.

— Что мы будем делать, Марек? — хрипло спросил северянин. В его тоне больше не было той снисходительной усмешки, с которой он обращался ко мне на поверхности. Иллюзия того, что грубая сила и острый клинок решают всё, сдохла вместе с Лорисом. — Этот ублюдок… Демон. Если там, впереди, есть еще такие же, наши железки против них — что зубочистки против медведя.

Я подошел к Харгриму, забрал у него бурдюк и шагнул к Лире. Девчонка сидела на полу, раскачиваясь взад-вперед. Я грубо, но точно ухватил ее за подбородок, запрокинул ей голову и влил воду в приоткрытый рот. Она поперхнулась, закашлялась, но глотательный рефлекс сработал. Глаза волшебницы немного прояснились.

— Мы не будем с ними драться, — спокойно ответил я Брану, передавая воду Крэгу. Здоровяк втянул жидкость с громким, булькающим звуком, словно губка. — Герои, которые пытаются убить то, что убить нельзя, обычно заканчивают свой путь в виде кучки раздробленных костей и кровавого поноса. Мы не армия вторжения, Бран. Мы — тени.

Я обвел взглядом их перепачканные, измученные лица.

— Назад дороги нет. Мост разрушен, а на той стороне нас ждут твари, которые доедят Лориса и обязательно захотят добавки. Впереди — несколько лиг кромешной темноты. Поэтому слушайте меня внимательно. Забудьте про свою браваду. С этой секунды мы не разговариваем в полный голос. Мы не стучим сапогами по камню. Если кто-то из вас уронит железку и создаст эхо, я лично перережу ему сухожилия под коленями и оставлю в качестве приманки. Если вы почувствуете запах гнили или услышите чьи-то шаги — не доставайте мечи, а вжимайтесь в щели и молитесь, чтобы ваше дыхание слилось с ветром. Выживают не те, кто громче кричит. Выживают те, кого невозможно заметить.

Я подошел к Даррену. Командир все так же сидел, обхватив колено, и смотрел сквозь меня. Я протянул ему бурдюк. Даррен медленно моргнул. Его пальцы, на которых засохла чужая кровь, неуверенно сомкнулись на влажной коже сосуда. Он не произнес ни слова. Он не попытался оспорить мой приказ, не возмутился тем, что нанятый им вор-одиночка только что отобрал у него право распоряжаться жизнями отряда. Даррен просто сделал глоток, закрыл бурдюк и положил его на камни рядом с собой.

Это была негласная капитуляция. Передача власти, скрепленная не печатью на пергаменте, а вкусом застоявшейся воды. Наемники, сидевшие вокруг, всё поняли. Никто не возразил. В стае всегда вожаком становится тот, кто знает, куда бежать, чтобы выжить.

— Собираем дерьмо и выдвигаемся, — коротко бросил я. — Харгрим, идешь первым, трубку держишь под плащом и направляешь свет только себе под сапоги. Бран, ты тащишь сумки. Крэг, идешь вместе с девчонкой, но если она начнет скулить — зажми ей рот рукой. Я иду вторым. Молчун — замыкаешь колонну.

Я подхватил арбалет, проверил ход спускового крючка и, не оборачиваясь, направился к черной арке тоннеля, уводившей вглубь Змеиного Хребта. Отряд зашевелился за моей спиной с мрачной покорностью приговоренных. Заскрежетал металл, зашуршала кожа.

Я стоял у самой границы, где тусклый зеленый свет Харгрима пасовал перед первозданной тьмой подземелий, давая глазам привыкнуть к мраку. Воздух здесь был мертвым, сухим, пахнущим тысячелетней пылью.

Вдруг, прямо из густой тени по правую руку от меня, отделился силуэт.

Это произошло настолько бесшумно, что моя рука рефлекторно дернулась к кинжалу. Но лезвие осталось в ножнах. Рядом со мной стоял безымянный напарник Даррена. Тот самый Молчун, который с самого начала пути был лишь бледной, безмолвной тенью своего командира. Вблизи он казался высеченным из того же базальта, что и стены этой галереи. Его лицо скрывал глубокий капюшон, но я чувствовал на себе тяжесть его взгляда. От него не пахло страхом или отчаянием, как от остальных. От него несло холодным, абсолютным равнодушием.

Он остановился так близко, что я мог бы перерезать ему горло одним коротким взмахом, но его поза не выражала ни малейшей угрозы. Она выражала нечто гораздо более пугающее — уверенность того, кто держит все козыри на руках.

Впервые с момента нашей встречи в трактире «Императорский Павлин» он заговорил со мной напрямую. Без Даррена. Без посредников.

— Ты взял вожжи, — голос Молчуна был тихим, ровным, без каких-либо эмоций. — Правильный выбор. Он сломался.

Я не отвернулся от темноты тоннеля, лишь чуть скосил глаза на его фигуру.

— В Кожевенном ряду говорят: если извозчик пьян, а лошади несутся к обрыву, нужно либо прыгать из телеги, либо брать вожжи самому, — процедил я сквозь зубы. — Прыгать нам некуда. Пришлось стать извозчиком.

Молчун едва заметно качнул головой. Это не было знаком согласия, скорее — констатацией факта.

— Нанимателю плевать, чья рука держит кнут, Марек, — произнес он, и в этой короткой фразе вдруг открылось двойное дно, глубина которого заставила мой пульс ускориться. — Ему не нужны имена на надгробиях. Ему нужен результат в Эре-Нергале. Даррен был удобен, пока в него верили. Теперь удобен ты, потому что ты хочешь жить.

Я медленно повернул голову, вперив взгляд в черную глубину его капюшона.

— Ты говоришь не как простой наемник, — тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно и расслабленно, как всегда. Но пальцы на рукоятке кинжала сжались до хруста. — Ты говоришь так, словно сам выписывал контракт.

Молчун не отреагировал на провокацию. Его дыхание даже не сбилось. Он смотрел в темный провал гномьего тоннеля так, словно видел там не древний мрак, а забавного зверька.

— В любой хорошей партии, вор, фигуры на доске думают, что они двигаются сами по себе, — голос безымянного был сух, как осенний лист. — Слон считает, что бьет ради славы. Ладья верит, что защищает короля. Но все они лишь куски дерева, подчиняющиеся руке игрока. Пешки не должны понимать правил игры, Марек. Они должны просто дойти до края доски. И превратиться во что-то полезное.

Он сделал паузу, позволив своим словам осесть в моем мозгу, подобно ядовитой пыли.

— Веди их в темноту. Прячься, убивай, обходи ловушки. Делай то, за что тебе заплачено. А я прослежу, чтобы мясо не испортилось до того, как мы достигнем цели.

С этими словами Молчун отвернулся. Он не стал ждать моего ответа. Просто сделал шаг назад и плавно, словно капля чернил, втек обратно в густую тень арки. Ни звука. Ни единого шороха сапог.

Я остался стоять на месте, чувствуя, как холодный пот выступает на висках, смешиваясь с грязью.

Даррен никогда не был главным. Командир, с его пафосом и авторитетом, был такой же ширмой, как веселые крики Брана в таверне «Волчья пасть». Настоящий надсмотрщик, глаза и уши таинственного Нанимателя (а может, и он сам, или его лучший палач), всё это время шел рядом со мной. Он смотрел, как гибнет Лорис, как ломается Даррен, как мы истекаем кровью, и не испытывал ничего, кроме легкого неудобства от того, что фигуры на доске падают чуть быстрее, чем он планировал.

Главная крыса плыла в нашей лодке, и она не собиралась тонуть.