— Высечено на центральной стеле Зала Памяти клана Железной Кирки, Глубинные Чертоги

Зев Ущелья Слепого Короля проглотил нас целиком, не подавившись.

Переход от тусклого, серого света предгорий к едва ли не полной черноте был настолько резким, что на мгновение мне показалось, будто кто-то просто набросил мне на голову мешок из толстой просмоленной парусины. В Кожевенном ряду, даже в самые безлунные ночи, когда город заволакивает густым смогом от кузен, тьма никогда не бывает полной. Там всегда есть отсветы далеких факелов, бледное сияние магических сфер над особняками Верхнего Города, тусклые квадраты чужих окон или, на худой конец, серебристая кромка света, пробивающаяся из-под дверей борделей. Городская тьма — это союзник. Она дышит, она прячет, она дает пространство для движения.

Тьма в Ущелье Слепого Короля была другой. Она давила на плечи пудовым грузом, забивалась в ноздри вместе с запахом застоявшейся вековой пыли. Это был мрак мертвой гробницы, который веками скапливался на дне скального разлома, загустев до состояния ледяного киселя. Я машинально моргнул раз, другой, пытаясь заставить глаза привыкнуть, выцепить хотя бы силуэты едущих впереди, но мир просто перестал существовать. Опустив руку, я не увидел собственных пальцев.

Воздух здесь стал неподвижным и стылым. Штормовой ветер, еще недавно рвавший наши плащи на подступах к горам, разбился об отвесные скалы и остался где-то там, наверху. Зато звуки в этом каменном мешке обрели пугающую четкость. Густое, влажное дыхание лошадей, лязг стремян, хруст сланца под подковами — каждый шорох многократно отражался от невидимых стен, создавая иллюзию, что мы идем сквозь толпу невидимых наблюдателей.

— Осторожнее, — хриплый голос Даррена, раздавшийся откуда-то спереди, ударил по ушам. — Держитесь плотнее. Лошадей вести на поводу.

Я спешился, наощупь перехватив скользкие от влаги поводья своего мерина. Животное нервно всхрапнуло, толкнув меня теплой мордой в плечо. Лошади чуяли то, чего не видели мы. Запах тех, кто прошел здесь до нас, запах той бойни на тракте — всё это въелось в камни. Слева от меня раздался сдавленный всхлип, а затем звук скользящего по камням копыта. Пегая кобыла Лиры споткнулась. Девочка тихо вскрикнула, и в следующее мгновение я почувствовал кожей лица легкое покалывание — верный, заставляющий волоски вставать дыбом признак того, что воздух начал насыщаться магией. Во мраке, прямо по курсу, начало разгораться слабое, болезненно-голубоватое сияние. Свет сочился прямо из расщепленного дерева на конце посоха Лиры. Сырая, нестабильная магия, не сдерживаемая фокусирующим кристаллом, с шипением струилась по пальцам волшебницы, оставляя на бледной коже светящиеся, искрящиеся ожоги.

— Я… я не могу, — дрожащим, сорванным голосом зашептала Лира, задыхаясь от боли и страха. Сияние выхватило из темноты ее перепачканное грязью лицо с огромными, полными паники глазами. Она судорожно цеплялась за луку седла. — Мы же ослепли… Лошадь переломает ноги… Я только немного подсвечу под копыта, самую малость, клянусь Светом Теоса…

— Погаси эту дрянь! Немедленно!

Рев Даррена эхом хлестнул по ущелью, многократно усиленный камнем. Я услышал тяжелые шаги командира. Он вынырнул из мрака, грубо схватил девчонку за запястье и с силой рванул вниз.

— Выключи это, дура малолетняя, пока я не отрубил тебе руку вместе с твоей сломанной палкой! — прошипел наемник, и в его голосе звенела неприкрытая ярость человека, который до одури боится того, что может скрываться за границей света.

— Но так нельзя идти! — по щекам Лиры покатились слезы, в мерцающем, нестабильном отсвете я видел, как трясутся ее губы. — Здесь в трех метрах пропасть, я слышу, как внизу шумит вода! Пожалуйста, Даррен…

Дикое голубоватое пламя на расщепленном посохе мигнуло, готовое разгореться еще ярче, неконтролируемо вытягивая силы из впавшей в панику хозяйки. Даррен грязно выругался, его свободная рука потянулась к поясу. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Истерика в нашем ремесле убивает вернее ядовитой стрелы. Я бесшумно сделал два шага вперед, оказавшись рядом с ними. Моя ладонь в тонкой кожаной перчатке легла поверх дрожащих пальцев Лиры. Я сжал ее руку так сильно, что суставы хрустнули, насильно обрывая поток энергии. Магические искры больно ужалили меня сквозь кожу, но сияние тут же захлебнулось. Тьма мгновенно вернулась, обрушившись на нас удушливым бархатом.

— Оставь ее, Даррен, — спокойно произнес я. — Иди вперед. Я ей объясню.

Командир тяжело выдохнул во мраке, отпуская руку волшебницы.

— Если она еще раз зажжет этот чертов маяк, Марек, я сброшу ее в пропасть сам, — бросил он и растворился в темноте, направляясь к голове колонны.

Я остался стоять рядом с Лирой. Девочка прерывисто дышала, баюкая обожженную руку, ее плечи ходили ходуном.

— Слушай меня внимательно, пташка, — мой голос был тихим, ровным, почти убаюкивающим, но в нем не было ни капли сочувствия. Я говорил так, как опытный катала объясняет правила игры идиоту, только что проигравшему в кости свою жизнь. — Ты думаешь, тьма — твой враг. Ты думаешь, что если ты не видишь опасности, то свет тебя спасет. Это философия сытых городских увальней, которые спят за высокими стенами с вооруженной стражей.

Я отпустил ее посох, но перехватил девчонку за плечо, чтобы она не вздумала снова творить глупости.

— В Кожевенном ряду есть негласное правило, — продолжил я, шагая рядом с ней во мраке и ведя своего мерина за повод. — Если ты идешь ночью по чужой территории и зажигаешь фонарь, ты не разгоняешь тьму. Ты просто вешаешь себе на грудь мишень и кричишь: «Я здесь. У меня есть деньги, и я достаточно туп, чтобы стать вашей добычей». Свет не защищает. Свет ослепляет тебя и показывает тебя тем, кто привык ко мраку.

Лира всхлипнула, споткнувшись о невидимый камень. Я рывком удержал ее на ногах, не давая упасть в грязь.

— А здесь, — я обвел свободной рукой абсолютную черноту ущелья, — здесь всё в тысячу раз хуже. Мы на территории тварей, которые не видели солнца с тех времен, когда твои хваленые короли еще пешком под стол ходили. У них нет глаз, Лира. Им не нужен свет, чтобы охотиться. Но они чувствуют тепло. Они чувствуют колебания сырой магии, которую ты только что выпускала из сломанного посоха, как акулы восточных морей чуют каплю крови за многие мили. Твой маленький болезненный светляк для местных обитателей — это звон обеденного колокола. Ты не дорогу нам собиралась осветить. Ты собиралась накрыть щедрый стол для тех, кто разорвал тот отряд наемников на красивые ровные куски.

Волшебница судорожно сглотнула. Ее дрожь стала мелкой, лихорадочной. Разум и страх перед неминуемой смертью наконец-то взяли верх над инстинктом тянуться к свету.

— Но как же мы пройдем? — прошептала она в пустоту, шмыгая носом. — Я не вижу даже ушей своей лошади… Мы же просто упадем…

— Мы доверимся тому, кто видит, — усмехнулся я, вслушиваясь в звуки впереди. — Слепота — великий уравнитель, девочка. Прими ее. Слушай, как стучат подковы тех, кто идет впереди. Держись за стену. И молись своему Теосу, чтобы наш южный павлин не решил завести нас в пропасть просто ради забавы.

Далеко впереди, у самой головы нашей растянувшейся колонны, раздался голос Лориса. В этом мертвом, звенящем эхом пространстве он звучал неожиданно четко.

— Левее, Даррен, — брезгливо, с легкой долей привычного высокомерия командовал южанин. — Если ты сделаешь еще два шага прямо, твоя дорогая столичная задница познакомится с дном этого ущелья. Тропа сужается до ширины телеги. Прижмитесь к скале. И передайте этому вонючему недоразумению на тяжеловозе, чтобы он перестал звенеть своими пороховыми трубками. У меня от этого шума мигрень.