— Ущелье Слепого Короля? — прохрипел гном, инстинктивно хватаясь за амулет в виде наковальни на шее. — Ты рехнулся, ворюга. Там нет прохода. Там только Бездна и старые тоннели, которые мои предки запечатали три тысячи лет назад! Там скальная гниль и твари, у которых нет глаз, но есть зубы размером с мой сапог!

— Именно, — я хищно улыбнулся. — Там нет света. Там воняет серой, древней смертью и сыростью. И поэтому там нет шпионов, Даррен. Там нет эльфов с их ядовитыми стрелами. И там точно нет орков, потому что даже эти тупоголовые твари боятся соваться под землю.

Я постучал карандашом по серому пятну на карте.

— Это старый контрабандистский тракт, Даррен. Мертвый тракт. Под Змеиным Хребтом есть сеть пещер, вымытая подземными реками. Она выведет нас прямиком к Пепельным Равнинам, обогнув и леса, и патрули, и войну. Да, мы будем идти по колено в ледяной воде. Да, там темно, как в заднице у демона. И да, если мы будем шуметь, местные обитатели сожрут нас быстрее, чем мы успеем моргнуть. Но если мы будем двигаться тихо и делать то, что я скажу… мы выйдем к Эре-Нергалу незамеченными.

Лорис с отвращением отряхнул пальцы, словно уже испачкался в подземной грязи.

— По колено в ледяной воде? В компании слепых тварей? — он театрально закатил глаза. — Я подписывался на ограбление века, а не на курсы по выживанию в стоках. Мои сапоги из кожи виверны придут в негодность!

— Твои сапоги останутся на твоих ногах, Лорис, — отрезал я. — Это лучше, чем если они будут торчать из орочьего котла для похлебки.

Крэг тяжело заворочался на своем месте.

— Крэг не боится темноты, — медленно пророкотал он, поглаживая лезвие секиры толстым большим пальцем. — В темноте можно ломать. Слепые твари хорошо хрустят.

— Если ты там чем-нибудь хрустнешь, Крэг, — я посмотрел прямо в его пустые, мутные глаза, — я лично перережу тебе глотку, чтобы кровь отвлекла стаю, пока мы будем убегать. В Ущелье Слепого Короля мы не сражаемся. Мы сливаемся со скалой. Мы становимся пылью.

Бран, казалось, был единственным, кого забавляла эта ситуация. Он почесал рыжую бороду, и его громогласный смех снова сотряс стены кабинета.

— Ха! А мне нравится этот парень! Он говорит дело. Какой смысл в хорошей драке, если мы все умрем до того, как дойдем до настоящих сокровищ? Спустимся под землю, как черви, а выйдем как короли! Я за ущелье!

Даррен медленно выпрямился. Его авторитет висел на волоске, и он это понимал. Согласиться со мной значило признать, что его красивый план был дерьмом. Отказаться — значило повести отряд на верную смерть и, вероятно, лишиться вора, без которого проникновение в Эре-Нергал не имело смысла.

— Ты знаешь этот маршрут, Марек? — спросил Даррен тихо, почти угрожающе. — Ты сам там ходил?

— Однажды, — соврал я, даже не моргнув. Я никогда не был в Ущелье Слепого Короля. Я лишь слышал пьяные бредни старого взломщика на Ржавом рынке, который оставил там ногу и рассудок. Но им этого знать было не нужно. — Я знаю, как обойти Провалы, и знаю время подземных приливов.

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Даррен долго смотрел на пергамент. Его безымянный спутник едва заметно кивнул, подтверждая мои слова. Даррен стиснул зубы, сгреб пустые кубки со стола и раздраженно бросил их на ближайший диван.

— Лира, — процедил Даррен, не поднимая глаз. — Найди заклинания на создание бездымного света. Если этот ублюдок хочет затащить нас в Бездну, мы пойдем в Бездну.

Я позволил себе короткий, неслышный выдох. Первый шаг был сделан. Мы не сдохнем в ближайшие несколько дней. Но в глубине души, там, где всегда скреблась воровская паранойя, я понимал: под Змеиным Хребтом нас ждут вещи куда более древние и голодные, чем любые орки на Южном тракте. Я повел их во тьму, надеясь, что тьма скроет нас. Лишь бы она не проглотила нас целиком.

— Изречение, грубо высеченное на внутренней стороне Северных Врат. Авторство приписывается Аргусу Шестипалому, первому капитану Пограничной стражи

Утро выдалось мерзким, как выпотрошенная рыбья туша, брошенная на солнцепеке. Небо над приграничным городом нависло низко, тяжелое и серое, словно старый синяк, из которого вот-вот брызнет дурная кровь. Моросил мелкий, колючий дождь — из тех, что не смывают грязь, а лишь размазывают ее тонким, скользким слоем по брусчатке, проникая под плащи и заставляя суставы ныть.

Мы покидали город через Северные ворота, когда рассвет только начал неуверенно пробиваться сквозь угольный дым кузен и испарения кожевенных мастерских. Я ненавидел лошадей. В нашем ремесле ты доверяешь только своим ногам. Ноги можно поставить так, чтобы не хрустнула ни одна ветка; ноги чувствуют дрожь половиц и скользкую сырость покрытого мхом карниза. А лошадь — это тонна тупого, пугливого мяса, которое громко ржет, звонко цокает подковами и испражняется там, где ей вздумается. Но Даррен был прав в одном: пешком мы бы не успели добраться до Змеиного Хребта до начала затяжных штормов.

Наниматель, кем бы ни был этот человек, снабдил Даррена кошелем, у которого, казалось, вообще не было дна. Лошади, поджидавшие нас во внутреннем дворе «Императорского Павлина», стоили целого состояния. Это были не крестьянские клячи и не списанные армейские мерины, а отборные полукровки с южных равнин — выносливые, с широкими грудными клетками и умными глазами.

Мы ехали шагом, колонной по двое, пробираясь сквозь утреннюю толчею трущоб, лепившихся к городской стене. Запах стоял такой, что резало глаза: смесь прокисшего эля и нечистот, выплеснутых прямо из окон в открытые канавы. Даррен ехал впереди. Он сидел в седле с той небрежной уверенностью, которая выдавала в нем человека, проведшего в кавалерии не один год, прежде чем сменить мундир на наемничий нож и крапленые карты. Рядом с ним, словно приклеенный, двигался его безымянный цепной пес. Я наблюдал за этим коренастым молчуном всю дорогу до ворот, пытаясь уловить хоть какую-то зацепку, хоть малейший изъян в его движениях. Бесполезно. Он сливался со своим вороным жеребцом в единое целое, его спина была неестественно прямой, а руки, сжимавшие поводья, не совершали ни единого лишнего движения. Он не крутил головой, но я готов был поставить свой лучший набор гномьих щупов против ржавого гвоздя, что этот ублюдок контролировал каждый переулок и каждую тень, мимо которых мы проезжали. Такие люди пугали меня больше, чем болтливые маги. Тишина — признак профессионализма, а абсолютная тишина — признак того, что перед тобой идеальная машина для убийства.

За ними, брезгливо поджимая губы, ехал Лорис. Южанин умудрился даже к походному снаряжению подойти с раздражающим пафосом. Он накинул поверх своего драгоценного кожаного доспеха плащ из тончайшей промасленной шерсти, а круп своей лошади укрыл попоной с вышитыми золотом узорами, чтобы уберечь ее от брызг грязи. Он сидел в седле так, словно ехал не в проклятые забытые богами земли, а на парад в честь самого императора, то и дело смахивая невидимые пылинки с рукава и брезгливо морщась, когда брызги из-под копыт впереди идущих лошадей долетали до его сапог.

— Если эта слякоть испортит кожу ската на моих ножнах, я выставлю счет Даррену, — процедил он сквозь зубы, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из нас.

— Засунь свой счет себе в задницу, остроухий выродок! — немедленно отозвался ехавший за ним Харгрим.

Гном на лошади — это зрелище, достойное отдельной баллады. Причем баллады комедийной и матерной. Подгорный народ вообще не признает животных, у которых ног больше, чем две. Для Харгрима Даррену пришлось купить самого широкого и флегматичного тяжеловоза, больше похожего на обросшую шерстью пивную бочку с копытами. Но даже на нем гном не мог нормально удержаться из-за своих коротких ног. Чтобы он не свалился на первом же ухабе, его буквально примотали к луке седла хитрой системой ремней. Теперь Харгрим напоминал куль с агрессивной, изрыгающей проклятия картошкой. Он подпрыгивал в такт шагам тяжеловоза, его борода развевалась по ветру, а из многочисленных сумок, обвешивавших седло, доносилось зловещее позвякивание склянок, глухой стук пороховых трубок и отчетливый запах серы. Каждое движение лошади отдавалось в гноме новым приступом ярости, которую он обильно выплескивал на окружающий мир.