— Ребра целы. Каким-то демоновым чудом, но целы, — констатировал гном, прищурив глаза-бусинки. — Иначе он бы уже блевался кровью от пробитых легких. Поддоспешник принял часть удара, но железо село намертво. Если не выгнуть эту дрянь обратно, наш тяжеловес просто задохнется в собственной банке.

— Так сними ее, коротышка, — Бран подошел с другой стороны. Горец скинул на пол свои тяжелые сумки, морщась от боли в наспех перевязанном предплечье.

— Сними⁈ — Харгрим злобно сплюнул прямо на сапог северянина. — Ты слепой, волосатая твоя башка? Застежки на боках перекосило! Удар повел форму всей кирасы. Язычки заклинило в пазах так, что их теперь только кузнечным прессом выдавливать.

Гном огляделся, его взгляд упал на обломок длинного меча Брана, который тот все еще таскал с собой в ножнах по какой-то совершенно нелепой привычке.

— Давай сюда свой огрызок, дикарь. Будем вскрывать эту консерву по-гномьи. Принципом рычага.

Бран не стал спорить. Он молча вытянул из ножен обломок широкого лезвия и вложил его в подставленную ладонь подрывника. Я наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь. В Кожевенном ряду, если твой напарник получает рану, которая замедляет отход, ты просто перерезаешь ему глотку из милосердия и уходишь тенями. Но, уже потеряв Лориса, мы не могли позволить потерять еще и Крэга. Без его грубой силы нам не пробить дорогу там, где подведет мой арбалет или откажут пороховые трубки гнома.

— Держи его за плечи, Бран, — скомандовал Харгрим, втискиваясь между раздвинутыми ногами бугая. — Прижми к стене так, чтобы он даже не дернулся. Если я сорву рычаг, эта сталь просто разрежет ему грудину.

Северянин кивнул, обхватил плечи здоровяка своими ручищами и навалился на него всем весом, вдавливая в древнюю гномью кладку. Харгрим, кряхтя от натуги, подсунул обломок меча прямо в зазор между вмятой кирасой и толстым слоем стеганого поддоспешника, у самого основания шеи Крэга.

— Эй, гора мяса, — гном заглянул в мутные, наливающиеся кровью от нехватки кислорода глаза бугая. — Сейчас будет больно. Очень больно. Тебе придется выдохнуть все, что у тебя там осталось, чтобы я мог подсунуть лезвие глубже. Понял?

Крэг не мигнул. На его лице, лишенном бровей и обезображенном старыми шрамами, не дрогнул ни один мускул. Он просто медленно, со страшным, свистящим звуком выдавил из себя остатки воздуха. Его грудная клетка опала на жалкую долю дюйма.

— Давай! — рявкнул Харгрим.

Гном вбил сталь глубже и навалился на рукоять обломка всем своим немалым для такого роста весом. Бран зарычал, удерживая вырывающееся в инстинктивной панике тело Крэга. Скрежет металла о металл ударил по барабанным перепонкам. Это был омерзительный звук — так скрипят решетки пыточных камер, когда палач поворачивает ворот дыбы. Сталь кирасы, закаленная для битв, сопротивлялась, не желая отпускать свою жертву. Я видел, как вздулись вены на висках северянина, как Харгрим, покраснев от натуги, стиснул зубы до хруста, используя край вмятины как точку опоры.

Крэг не кричал. В этом было что-то глубоко пугающее. Любой другой человек на его месте уже визжал бы, срывая связки, чувствуя, как давление на грудь переходит в агонию разрываемых мышц. Бугай лишь плотно сжал челюсти, так что желваки превратились в гранит, а на его лысом черепе выступили крупные капли холодного пота. Он переносил боль с тем же тупым равнодушием, с которым переносил голод, холод и насмешки южанина.

КРАНГ!

С громким, почти выстрелившим звуком металл поддался. Вмятина не выровнялась полностью, но кираса с щелчком отскочила наружу на пару дюймов, возвращая грудной клетке право на жизнь. Харгрим отлетел назад, больно ударившись задом о каменный пол, а обломок меча со звоном покатился во мрак. Крэг судорожно, со всхлипом втянул в себя воздух. Это был звук оживающего кузнечного меха. Его грудь тяжело вздымалась, он закашлялся, выплевывая на пол сгусток темной крови, но в его мутных глазах появилось осмысленное выражение.

— Крэг… Крэг снова дышит, — медленно пробасил здоровяк, глядя на гнома, который все еще сидел на полу и ругался на непонятном наречии, потирая ушибленный копчик. — Маленький человек сделал хорошо. Крэг не будет ломать маленького человека.

— Еще бы ты меня ломал, неблагодарная ты свинья, — проворчал Харгрим, поднимаясь и отряхивая пыль с кольчуги. — В следующий раз, когда решишь поймать грудью козлиные копыта, убедись, что на тебе нет доспехов.

Я отвернулся от этой сцены. Физические травмы отряда были пустяком по сравнению с тем, что гнило у нас внутри. Мой взгляд, привыкший искать главную угрозу в любом помещении, безошибочно нашел ее. И эта угроза не пряталась во тьме тоннеля.

Она сидела прямо напротив меня.

Даррен.

Командир, чье имя еще месяц назад произносили в наших кругах с уважительной опаской. Человек, который провел нас через половину мира, минуя наемников и откупаясь от стражи. Сейчас от этого человека осталась лишь пустая, выцветшая оболочка. Он сидел у противоположной стены, подтянув одно колено к груди. Длинный меч, который он всегда держал под рукой, валялся на плитах в двух шагах от него — непростительная, самоубийственная халатность для любого, кто носит оружие.

Зеленый свет падал на его лицо, и я видел, как заострились его черты. Шрам, пересекающий бровь, больше не придавал ему лихости — он казался трещиной на дешевой фарфоровой маске. Глаза Даррена смотрели в пустоту перед собой, не мигая, не замечая ни хрипов Крэга, ни ругани гнома. Я знал этот взгляд. Я видел его у старых воров, которые однажды ошибались с замком и понимали, что механизм внутри шкатулки — это не хитрая пружина с золотом, а флакон с кислотой, который уже разбился и поглотил заветное сокровище. Это был взгляд человека, осознавшего, что партия проиграна, а встать из-за стола ему не дадут.

Наемники привыкли рисковать шкурой ради барыша. Они привыкли, что сталь можно отбить сталью, а засаду можно обойти или перерезать. Но подавляющая неуязвимость козлоногого демона, помноженная на смерть Лориса, разрушила сам фундамент, на котором Даррен строил свою жизнь. Он понял то, что я просчитал еще на мосту. Мы не отряд элитных специалистов, нанятых для кражи века. Мы — кусок окровавленного мяса на веревке. Мы — громкая, пестрая, воняющая порохом и магией хлопушка, которую бросили в Эре-Нергал только для того, чтобы отвлечь внимание противостоящих сил от кого-то другого. Того, кто прошел перед нами и не оставил ничего, кроме ровных срезов на человеческих костях.

Безымянный спутник командира — Молчун — стоял в тени, в нескольких шагах от Даррена. Он не пытался ободрить своего нанимателя. Да и был ли Даррен его нанимателем? Он вообще ничего не делал. Просто застыл, как изваяние, скрестив руки на груди. В его позе не было преданности, только холодное ожидание цепного пса, который чувствует, что хозяин ослабел, и теперь просто ждет, когда порвется поводок.

Я медленно поднялся, бесшумно переставил арбалет за спину и сделал несколько плавных, скользящих шагов через галерею. Мои сапоги не издали ни звука, но когда я остановился над Дарреном, заслонив ему жалкие остатки света, он даже не дрогнул. Не потянулся к кинжалу. Не поднял глаз.

В мире, где выживают только параноики, сломленный командир — это приговор для всего отряда. И я не собирался покорно ждать, пока его гниющая апатия утащит нас всех в Бездну. В героических эпосах в такие моменты положено произносить пламенные речи. Нужно схватить павшего духом товарища за грудки, встряхнуть, напомнить ему о долге, чести или хотя бы о золоте. Высечь искру надежды в его потухших глазах. Но я — вор, а не полковой жрец. В моей философии надежда — это яд, который заставляет людей делать глупости. Она заставляет верить, что гнилая доска выдержит твой вес, а пьяный стражник не обернется на хруст ветки. Я не собирался лечить чужую душу. Мне просто нужно было, чтобы это тело переставляло ноги и могло держать меч, когда из темноты на нас выпрыгнет очередная зубастая пасть.