— Я хочу, чтобы ты забыла, кто ты, — сказал он. — Хотя бы на час.

Она знала, что это невозможно, что она не может забыть, кто она, потому что она слишком много работала над тем, чтобы стать собой, но когда он поцеловал её снова, она поняла, что она попытается, потому что впервые за долгое время ей хотелось быть той, кто не планирует, не контролирует, кто просто позволяет себе чувствовать.

— Дай мне свой телефон, — сказала она.

Он отстранился. Его глаза расширились.

— Зачем?

— Для музыки, — сказала она, и улыбнулась. — Не переживай, твой номер мне не интересен.

Он улыбнулся. Достал телефон из кармана, разблокировал и протянул ей.

Она пролистала его плейлист. Старые рок-баллады. Смесь из девяностых и начала нулевых. «I Don't Want to Miss a Thing» от Aerosmith.

— Серьезно? — спросила она.

— Что?

— Ты слушаешь Aerosmith?

— А что не так с Aerosmith?

— Ничего, — сказала она, и её улыбка стала шире. — Просто ты не похож на человека, который слушает баллады.

— Я не слушаю баллады, — сказал он. — Но для тебя могу сделать исключение.

Она засмеялась. И когда он нажал на «play», она почувствовала, как музыка заполнила пространство между ними.

Самолет дернулся снова, но они не обратили на это внимания.

Они были где-то в другом месте. Где-то, где не было собеседований, свадеб и обязательств.

Где-то, где были только они: горячие, возбужденные и желаемые друг другом.

Даллас Таунсенд всегда считала, что у неё отличный самоконтроль. Она могла не есть сладкое две недели, если этого требовала диета, и даже не смотреть на витрины с пирожными, когда проходила мимо пекарни по утрам. Она могла улыбаться клиентам, когда внутри всё кипело от желания задушить их их же галстуками, и делала это с такой искренностью, что они уходили довольные и ничего не подозревали. Она могла сидеть в одном кресле с мужчиной, который целовал её так, будто она была последней женщиной на земле, и не терять голову — по крайней мере, она так думала до этой секунды, когда его рука всё ещё была у неё под блузкой, на голой спине, и каждый его палец оставлял на её коже огненный след, как будто он рисовал карту её тела, которую собирался изучить досконально. Её губы горели от поцелуев — не просто горели, а пульсировали, словно под кожей завелся маленький барабанщик, который отбивал ритм в такт её сердцу, и она чувствовала, как дыхание становится прерывистым, как когда она пробежала марафон, хотя в настоящий момент она просто сидела в кресле и позволяла незнакомцу нагло касаться себя.

Кресла были слишком узкими. Слишком неудобными и публичными. Она чувствовала взгляды пассажиров на себе — или ей только казалось? — и каждый шорох, каждый кашель в салоне звучал как обвинение конкретно в её сторону. И она могла понять людей вокруг, никому не хочется смотреть порно при перелете. Она должна была остановиться. Должна была отодвинуться, сказать что-то умное, что-то острое, что-то, что вернет её в реальность. Но реальность была там, где его пальцы касались ее позвоночника, и вот-вот должны были улизнуть ниже, туда, где её кожа была особенно чувствительной и где она хотела чувствовать его прикосновения больше всего.

Она слышала его дыхание у своего уха — тёплое, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у курильщиков или у людей, которые слишком много говорили на повышенных тонах. Она чувствовала, как его грудь вздымается под её ладонью, как бьётся его сердце — быстро и неровно. В голове что-то щёлкнуло, будто загорелась кнопка «этого недостаточно», и эта мысль была такой острой и реальной, что она почти застонала от осознания того, что хочет большего. Большего, чем просто поцелуи. Большего, чем его рука на её спине. Большего, чем этот бесконечный танец, который они вели, приближаясь и отдаляясь,

Они только что отцепились друг от друга. Губы горели, под языком чувствовался привкус его кофе и какой-то терпкой мяты, которая смешивалась с её собственной слюной и оставляла послевкусие пожёванной жвачки. Она сидела на своём кресле, поправляя сбившуюся блузу, и чувствовала, как её пальцы всё ещё дрожат — она моментально вспомнила как его ладонь ровно пару минут назад сжала её задницу через джинсы, оставляя отпечаток, который она будет чувствовать ещё несколько часов. Он сидел рядом, расстегнув третью пуговицу рубашки, и смотрел на неё с таким выражением, будто решал уравнение с одной неизвестной — и эта неизвестная была она. Потом наклонился к её уху, и его горячее дыхание обожгло мочку, заставляя её вздрогнуть.

— Алиса, — сказал он низко, почти не разжимая губ, его голос был таким тихим, что она едва слышала его за шумом двигателя. — У меня к тебе предложение.

Она подняла бровь, стараясь не выдать, что её трусы уже мокрые. Влага между ног появилась ещё во время их первого поцелуя и с тех пор только усиливалась, становясь почти невыносимой. Вот-вот и джинсы уже не выдержат.

— Ты всё-таки хочешь попросить мой номер? Поздно, Макс.

— Нет, — усмехнулся он. — Я хочу попросить тебя встать и пойти со мной в туалет. Прямо сейчас.

Она замерла. Сердце ухнуло где-то внизу живота, оставляя после себя пустоту, которую нужно было заполнить чем-то горячим и твёрдым. Она ожидала комплиментов, неловких приглашений на ужин, может быть, даже попытки уговорить её дать свой номер — но не этого. Не этой наглой, пробивающей всё нутро прямоты, которая заставляла её сжимать бёдра, чтобы унять дрожь.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула она, но голос предательски дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь, потому что она выдавала её с головой. — Там очередь, там... нас увидят. Стюардесса ходит по проходу, пассажиры смотрят, и вообще за такое можно и в тюрьму присесть. — Она не была в этом уверена.

— В бизнес-классе туалет сзади, и все спят, — он кивнул в сторону салона, и она проследила за его взглядом, заметив, что шторка действительно была задвинута, а стюардесса сидела в своём отсеке и читала журнал. — Я видел, как стюардесса закрыла шторку. У нас есть минимум семь минут, а если повезёт, то и все десять.

— Семь минут? — она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Ты серьёзно думаешь, что я соглашусь на семь минут в каморке с мужиком, которого знаю три часа?

— Нет, — он взял её за запястье и приложил её ладонь к своей ширинке, и через плотную ткань джинсов она почувствовала, насколько он возбуждён — твёрдый, горячий, нетерпеливый, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь, а не просто несколько часов. — Я думаю, что ты согласишься, потому что за три часа ты уже дважды поправила свои трусы, и потому что когда я поцеловал тебя, ты вцепилась мне в волосы так, что я чуть не кончил прямо в кресле, как подросток на первом свидании.

Она покраснела до корней волос, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но не отдёрнула руку. Наоборот — сжала пальцы, слегка проведя по длине, чувствуя, как он дёргается под её прикосновением, и это знание — что она может заставить его потерять контроль так же, как он заставлял её — было пьянящим.

— Ты самоуверенный козёл, — прошептала она, но в голосе сквозило не возмущение, а предвкушение, которое она не могла скрыть, даже если бы хотела.

— Идиотка, — ответил он с такой же улыбкой, и в его глазах заплясали чёртики. — Ты же хочешь так же, как я. Просто скажи «да», и я сделаю так, что ты забудешь, зачем летишь на это собеседование, и даже не вспомнишь, как тебя зовут.

Она молчала три секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение, которое она уже приняла в тот момент, когда он впервые коснулся её руки. Потом отстегнула ремень, встала, взяла его за край рубашки и потянула за собой как за поводок, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле.

— Если ты не оправдаешь ожиданий, я напишу жалобу в авиакомпанию, — бросила она через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — И скажу, что ты пытался меня изнасиловать.