Самолёт коснулся взлётной полосы с таким мягким толчком, что Даллас почти не почувствовала его. Или, может быть, она просто была слишком занята тем, как её пальцы переплетались с его пальцами на подлокотнике, чтобы обращать внимание на что-то ещё. Она смотрела в иллюминатор, на бетон, который приближался с каждой секундой, и чувствовала, как время ускоряется, как будто кто-то нажал на перемотку вперёд, потому что реальность не хотела давать ей лишних секунд.

Самолёт затормозил. Двигатели загудели на реверсе, этот звук был ударом под дых. Она почувствовала, как его рука сжала её пальцы — на секунду крепче, чем было до, — и потом разжалась. Он убрал руку. Спрятал её на своём колене. Она не посмотрела на него, но знала, что он смотрит на неё. Она чувствовала его взгляд на своём профиле, как тепло, которое просачивается сквозь кожу.

Пассажиры начали вставать. Защёлкали замки ремней, зашуршала ткань, кто-то засмеялся, кто-то кашлянул. Мир возвращался к своей обычной жизни, а Даллас сидела в кресле и пыталась вспомнить, как дышать без его запаха в лёгких и руке на бедре. Она смотрела в иллюминатор, где за стеклом виднелся аэропорт с его бесконечными стеклянными коридорами и бегущими людьми, и думала о том, что через пять минут она поедет на собеседование, которое решит её жизнь, а через десять — он исчезнет в этом потоке людей, и она никогда его больше не увидит.

Он должен был встать первым, чтобы они оба могли выйти, но он сидел, оттого ей подумалось, что правильным решением будет встать первой. Это был бы её последний контроль над ситуацией, последний ход в игре, которую она проиграла, даже не успев понять правила. Но она не могла заставить себя пошевелиться, потому что движение означало конец. Означало, что всё это — поцелуи, прикосновения, его руки на её спине, его дыхание у её уха — останется в этом кресле, в этом самолёте, в этом моменте, который уже начал ускользать, как песок сквозь пальцы.

Он встал первым.

Она почувствовала, как его тело оторвалось от кресла, воздух между ними стал холоднее, а его запах начал рассеиваться. Он потянулся к багажной полке и снял свою сумку — чёрную, дорогую, которая смотрелась на нём так же естественно, как его татуировка на ключице. Она смотрела на его руки и на то, как они двигаются, и вспоминала, как эти руки касались её спины, её бёдер, её груди. Её клитора. Воспоминания рывком отразились в глазах.

— Я сейчас, — сказал он, и его голос был ровным, без той хрипотцы, которая была у него в туалете. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, что она не могла прочитать, но что заставляло её сердце сжиматься. — Я выйду первым. Потом ты.

— Зачем? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.

— Потому что если я увижу твои глаза, когда ты будешь уходить, я не смогу отпустить тебя. Возможно, понадобится дополнительный час уже в туалете аэропорта.

Она не знала, что ответить. Она не знала, как ответить, потому что он говорил о том, что она чувствовала, но не могла произнести вслух. Она просто кивнула, чувствуя, как её глаза начинают щипать, и ненавидя себя за то, что она не может контролировать свои реакции даже сейчас.

Он повернулся и пошёл к выходу. Она смотрела на его спину — на то, как двигаются его плечи, его шаги были уверенны и быстры. Он не оглянулся. Она знала, что он не оглянется. Так было бы правильнее. И ко всему этому было бы проще. Но какая-то часть её хотела, чтобы он обернулся. Хотела, чтобы он нарушил все правила, которые они сами же придумали. Хотела, чтобы он доказал, что то, что случилось в этом самолёте, было чем-то большим, чем просто случайность.

Он не обернулся.

Он исчез за дверью, и Даллас осталась сидеть в кресле, чувствуя, как её пальцы дрожат на коленях, её дыхание становится прерывистым, а что-то внутри неё сжимается в тугой узел, который она не сможет распутать ещё очень долго.

Она взяла свою сумку и встала. Её ноги были ватными, будто она не сидела в кресле несколько часов, а снова пробежала марафон. Она вышла в проход, чувствуя на себе взгляды пассажиров, которые ждали своей очереди, и пошла к выходу, стараясь не думать о том, что он уже стоит на трапе, что он уже смотрит на небо, что он уже исчезает в этом огромном мире, где они больше никогда не встретятся.

Она вышла из самолёта, и солнце ударило ей в глаза, такое яркое, холодное, такое безразличное к тому, что только что произошло между ней и мужчиной, которого она не знала, но которого чувствовала так, будто знала всю жизнь. Она спустилась по трапу, чувствуя, как ветер касается её лица, как её волосы развеваются, как её сердце бьётся где-то в горле, отказываясь успокаиваться.

Внутри аэропорта было шумно. Люди бежали, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то плакал. Мир продолжал жить своей жизнью, а она шла по этому миру, как призрак, как тень самой себя, и не знала, куда ей идти. Точнее — знала. Но хотела ли? Оставаться в роли Алисы ей хотелось гораздо больше.

Она увидела его. Он стоял у ленты багажа, и его сумка уже лежала на тележке, но он не уходил. Он смотрел на неё. Прямо на неё, через толпу, через этот хаос, через всё, что разделяло их. Он смотрел на неё так, будто хотел трахнуть её прямо на ленте багажа, в его взгляде было столько желания, тоски, чего-то такого, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться быстрее.

Она остановилась. Она не могла заставить себя сделать ещё один шаг. Она стояла и смотрела на него, чувствуя, как её пальцы сжимают ремень сумки, её дыхание становится поверхностным, как в голове звучит только одно слово: «Он. Он. Он».

Он не двигался. Он просто стоял и смотрел на неё.

Она улыбнулась. Едва заметно, но так, чтобы он видел, а никто другой не заметил.

И отвернулась.

Она сделала это первой. Она нарушила этот момент и разорвала ту невидимую нить, которая соединяла их, пойдя в сторону выхода, чувствуя, как её шаги становятся быстрее, как её сердце колотится где-то в груди, как её глаза снова начинают щипать.

Она не оглянулась.

Но она знала, что он смотрит ей вслед. Знала, что он видит её спину, её волосы, её шаги, которые становятся всё быстрее и быстрее. И знала, что она сделала это правильно. Потому что если бы она оглянулась, она бы не смогла уйти. Она бы побежала к нему, она бы обняла его, она бы сказала ему всё, что должна была сказать, но не сказала. И это было бы неправильно. Это было бы нарушением правил, которые она сама придумала. У неё был целый список таких.

Даллас вышла из здания аэропорта, и воздух ударил ей в лицо — холодный, влажный, с запахом бензина и выхлопных газов. Она стояла на тротуаре, чувствуя, как её плечи трясутся, а слёзы подступают к глазам, и не могла понять, почему она плачет. Почему она плачет о мужчине, которого знала всего несколько часов. Почему она плачет о мужчине, которого никогда не увидит снова.

Она ненавидела себя за то, что не обернулась.

Она ненавидела себя за то, что ушла.

Но она знала, что это было правильно. Что это было единственным правильным решением, которое она могла принять.

Она взяла такси, назвала адрес отеля, и когда машина тронулась, она посмотрела в окно на стеклянные двери аэропорта, за которыми исчез он, и почувствовала, как что-то внутри неё разрывается на части.

Макс стоял у ленты багажа, его пальцы сжимали ручку тележки так сильно, что грубую кожу мозолей от железа в спортзале пробила боль. Он смотрел на неё, на её спину, на её волосы, на то, как она уходит, и чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как его дыхание становится прерывистым, как в голове звучит только одно слово: «Остановись. Остановись. Остановись».

Он хотел бежать за ней. Он хотел схватить её за руку, развернуть к себе и сказать всё, что должен был сказать, но не сказал. Он хотел сказать ей, что она не Алиса, что он знает, что это ложь, и что ему всё равно. Он хотел сказать ей, что то, что случилось в самолёте, было не просто случайностью, что он чувствовал её так, как не чувствовал никого за последние годы. Он хотел сказать ей, что он найдёт её. Что он перевернёт весь этот город, всю эту страну, если понадобится, но он найдёт её.