— Шампанское? — Даллас посмотрела на неё, и её голос был ровным, спокойным:

— Да, пожалуйста. — Она взяла бокал свободной рукой, сделала глоток и почувствовала, как игристое вино скользит по горлу. Он смотрел на неё, и в его глазах была смесь желания и восхищения. Когда стюардесса ушла, он наклонился к её уху и прошептал:

— Ты невозможна. Она повернула голову, её губы почти касались его губ.

— Ты хотел, чтобы я была другой? — Он покачал головой, и его рука скользнула по её бедру, сжимая, притягивая ближе.

— Нет. Я хотел, чтобы ты была собой. Это ты и есть;

Она чувствовала его пальцы на своей коже через ткань юбки, чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала, как его тело напрягается рядом с ней. Она хотела большего. Она хотела, чтобы он взял её прямо здесь, на этом кресле, чтобы стюардесса увидела, чтобы весь самолёт увидел. Но она не давала ему. Она отстранилась, взяла бокал и сделала ещё один глоток.

— Ты сказал, что мы просто попутчики, — сказала она, и её голос был дразнящим. — Значит, мы должны вести себя как попутчики. Вежливо, корректно, с дистанцией.

Он усмехнулся, и в его усмешке была горечь.

— Ты играешь со мной.

— Я играю в ту же игру, что и ты, — сказала она, и её глаза блеснули.

Он откинулся в кресле, провёл рукой по волосам и посмотрел на неё долгим взглядом.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты хочешь, чтобы я сорвал с тебя одежду прямо здесь. Но ты не хочешь, чтобы это было легко. Ты хочешь, чтобы я заслужил это.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают под кожу, как они касаются того места, где жило её желание.

— Может быть, — сказала она. — А может быть, я просто хочу посмотреть, как долго ты сможешь терпеть.

Он наклонился к ней, и его голос стал низким, почти напоминало рычание:

— Я терпел год. Я могу терпеть ещё немного. Но когда я сорвусь, ты об этом пожалеешь.

Она почувствовала, как мурашки бегут по спине, и улыбнулась.

— Я на это надеюсь.

Остаток полёта прошёл в напряжении. Он касался её — плеча, руки, колена — каждый раз, когда стюардесса проходила мимо, каждый раз, когда самолёт попадал в воздушную яму. Она не отстранялась. Она смотрела на него, чувствуя, как жар разливается по телу, и отвечала на каждое прикосновение взглядом, который говорил больше слов. Когда самолёт начал снижаться, он взял её руку, переплёл пальцы и сжал. Она чувствовала его пульс, такой же быстрый, как её.

— Мы прилетаем, — сказал он. — В отеле у нас один номер. Два смежных номера, но я позаботился о том, чтобы дверь между ними была открыта.

Она посмотрела на него, и в её глазах был вызов.

— Ты уверен, что я захочу войти?

— Ты войдёшь, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Потому что ты хочешь этого так же сильно, как я.

Самолёт коснулся взлётной полосы, и она почувствовала, как мир возвращается на свои места. Он отпустил её руку, но его взгляд остался на ней. Она взяла свою сумку, встала и посмотрела на него сверху вниз.

— Попутчик, — сказала она, и улыбнулась. — Ты знаешь, что делает полёт интереснее? Ожидание.

Она прошла по проходу, чувствуя его взгляд на своей заднице. Она знала, что он смотрит. Она знала, что он хочет её.

Дверь номера захлопнулась за ними, и мир перестал существовать. Даллас почувствовала, как его руки сжимают её плечи, разворачивают, прижимают спиной к стене. Ткань пиджака затрещала под его пальцами — он не расстёгивал пуговицы, он рвал их, как будто каждая секунда промедления была пыткой. Она вцепилась в его галстук, потянула на себя, и его губы врезались в её губы — жестко, требовательно, без той нежности, которая была отголосками в офисе. Язык скользнул в её рот, и она почувствовала вкус его дыхания — кофе, мята, что-то тёмное, что заставляло её забыть о дыхании. Всё как в первый раз. Её пальцы скользнули под его рубашку, коснулись горячей кожи, провели по мышцам, которые напряглись под её прикосновением. Он застонал — низко, гортанно, и этот звук проник в неё глубже, чем любое прикосновение.

Он оторвался от её губ и провёл зубами по её шее, оставляя влажную дорожку, которая горела огнём. Она запрокинула голову, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как его руки скользят вниз, сжимают её бёдра, приподнимают. Её ноги обвили его талию, и он прижал её к стене, вжимаясь бёдрами в её бёдра, и она почувствовала его твёрдость через ткань брюк. Она прошептала ему в ухо, и её голос был хриплым:

— Покажи, что ты умеешь. — Он усмехнулся — опасной усмешкой, от которой у неё перехватило дыхание.

— Ты не представляешь, что я умею, — сказал он, и его голос был низким, почти рычанием.

Он пронёс и опустил её на кровать, она почувствовала, как мягкое покрывало принимает её тело. Он навис над ней, его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них горело что-то дикое. Он снял с себя рубашку, не торопясь, позволяя ей видеть каждую линию его тела — широкие плечи, узкие бёдра, татуировка, которая извивалась от ключицы к плечу, исчезая под тканью брюк. Она смотрела на него, чувствуя, как жар разливается по телу, как влага между ног становится невыносимой.

— Раздевайся, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя. — Я хочу видеть тебя.

Он наклонился, его руки легли на её бёдра, и он провёл языком по её животу, по рёбрам, по краю бюстгальтера.

— Сначала ты, — сказал он, и в его голосе была сталь, которая не терпела возражений. Она усмехнулась, но не стала спорить. Она позволила ему снять с неё блузку, расстегнуть пуговицы одну за другой, медленно, с той тщательностью, которая сводила её с ума. Она смотрела на него, чувствуя, как его пальцы касаются её кожи, оставляя огненные следы. Когда он снял с неё бюстгальтер, его дыхание стало глубже.

— Ты красивая, — сказал он, и его голос был хриплым, как будто он говорил с трудом. — Ты не представляешь, как много раз я представлял тебя в постели.

Она притянула его к себе, поцеловала, и в этом поцелуе было всё — тоска, желание, ярость, которая копилась. Его руки скользнули под её юбку, сжали кружево трусиков, и она почувствовала, как его пальцы скользят по влажной ткани, дразня, заставляя её выгибаться. Он наклонился к её уху и прошептал:

— Ты уже мокрая. Ты хотела этого с того момента, как вошла в самолет.

Она впилась ногтями в его спину, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Я хотела этого с того момента, как увидела тебя в самолёте год назад, и хотела я это каждый блядский день, — сказала она, и её голос был прерывистым, как будто она говорила через силу.

Он сорвал с неё юбку и трусики одним движением, и она осталась лежать перед ним, обнажённая, открытая, готовая ко всему. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то первобытное, что заставляло её сердце биться быстрее. Он снял брюки и боксеры, и она увидела его — твёрдого, готового, пульсирующего. Она протянула руку, обхватила его пальцами, провела по длине, чувствуя, как он вздрагивает под её прикосновением.

— Ты будешь моим, — сказала она, и её голос был низким. — И я хочу, чтобы ты знал: я не позволю тебе кончить, пока не буду готова.

Он зажмурился, его челюсть сжалась, и она почувствовала, как его дыхание становится прерывистым.

— Ты играешь с огнём, — сказал он, и в его голосе была смесь восхищения и угрозы.

Он навис над ней, его тело закрыло свет, и она почувствовала, как он входит в неё — медленно, глубоко, заставляя её выгнуться и вцепиться в простыни. Она застонала, чувствуя, как он заполняет её, растягивает, наполняет той полнотой, которой ей не хватало год. Он начал двигаться — медленно, ритмично, с тщательностью, которая сводила её с ума. Она смотрела на него, чувствуя, как его глаза встречаются с её глазами, как его пальцы сжимают её бёдра, притягивая ближе.

— Ты моя, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, как будто каждое слово стоило ему усилий. — Ты была моей с того момента, как села рядом со мной в самолёте.