— Ты не напишешь, — сказал он, следуя за ней, и его ладонь легла на её поясницу, притягивая её ближе. — Потому что ты будешь слишком занята, вспоминая, как я трахал тебя в туалете самолёта, чтобы думать о жалобах.

Они двинулись к хвосту самолёта, и в проходе она чувствовала его ладонь на своей пояснице — властно, притягивающе, как будто он уже владел ею, как будто она была его, и он просто давал ей иллюзию выбора. В голове пульсировало: «Это безумие. Я схожу с ума. Но я хочу этого, как воздуха, как воды, как чего-то такого, без чего я не могу дышать».

Они влетели в тесную кабинку, которая оказалась ещё меньше, чем она себе представляла, он щёлкнул замком и в ту же секунду прижал её спиной к зеркальной стенке, которая чувствовалась холодной даже через ткань блузки. Зеркало отразило её растрёпанные волосы, её горящие глаза и его — тёмные, почти чёрные, с той особенной глубиной, которая засасывала. Он накрыл её рот поцелуем — на этот раз не нежным, вовсе не исследующим, а жадным, с языком и сбивчивыми зубами, с первобытной грубостью, которая заставляла её забыть, кто она, где она и зачем она здесь. Его руки уже стащили её блузу наверх, оголяя грудь в кружевном бюстгальтере, который она выбрала сегодня утром, не зная, что он будет снят руками незнакомца в самолёте.

— Чёрт, — выдохнул он, отрываясь от губ и глядя на неё в зеркало, и его взгляд скользнул по её груди, по кружеву, по тому, как её соски затвердели от холода и возбуждения. — Я знал, что у тебя под одеждой будет что-то, что сведёт меня с ума. Ты выглядишь как женщина, которая носит красивое бельё даже тогда, когда никто не должен его видеть. Или ты готовилась?

Она усмехнулась, чувствуя, как его слова проникают под кожу, как они ласкают её самолюбие, и быстро расстегнула его ремень и ширинку, скользнув рукой внутрь, где он был именно таким, как она и представляла — горячим, гладким, пульсирующим, с той твёрдостью, которая обещала удовольствие. Она провела большим пальцем по головке, чувствуя, как он вздрагивает, и он зарычал, уткнувшись лицом в её шею, оставляя влажные поцелуи на её коже, которые были одновременно и нежными, и требовательными.

— Не торопись, — прошептала она, хотя сама дрожала от желания, чувствуя, как влага между ног становится почти невыносимой. — Я хочу насладиться этим.

— У нас семь минут, — напомнил он, но его руки уже спустили её джинсы и трусики до колен, оставляя её почти обнажённой перед зеркалом, и она видела своё отражение — раскрасневшееся, возбуждённое, с припухшими губами — и не узнавала себя. — Наслаждение потом. Сейчас только разрядка. Я не хочу, чтобы ты думала о времени, я хочу, чтобы ты думала только о том, как я вхожу в тебя.

Он развернул её к зеркалу, заставив опереться руками о раковину, и она видела в отражении его лицо — сосредоточенное, с прикушенной губой, с гримасой удовольствия, которая появляется у мужчин, когда они получают то, чего хотели. Она видела, как его пальцы скользят по её влажности, раздвигая её, пробуя, изучая, и это зрелище было таким интимным, что у неё перехватило дыхание.

— Ты уже мокрая, — констатировал он с довольной полуулыбкой, его голос был низким, хриплым, с ноткой торжества, которая её одновременно и бесила, и возбуждала.

— Заткнись и делай дело, — выдохнула она, подаваясь бёдрами назад, чувствуя, как его пальцы скользят по её клитору, дразня и заставляя её стонать. — Или я передумаю.

Он не заставил ждать. Вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, и она почувствовала, как он заполняет её, как растягивает, как наполняет её полнотой, которой ей не хватало все эти годы, хотя она и не знала, что ей чего-то не хватает. Он прикрыл её рот ладонью, чтобы сдержать вскрик, и его ладонь пахла мылом и его кожей, этот запах смешивался с её собственным возбуждением, делая всё более реальным и острым.

Самолёт качнуло, но ни один из них не обратил на это внимания, потому что они были слишком заняты друг другом, слишком поглощены этим безумным, запретным танцем, который они вели в тесной кабинке. Зеркало запотевало от их дыхания, и она видела, как его мышцы напрягаются, как он смотрит на их отражение, как его рука скользит с её живота вниз, чтобы добавить ещё одну точку опоры, ещё одно ощущение, которое заставит её кончить.

Она не могла думать. Только чувствовала — наполненность, жар, ритм, который он задавал, сбивчивый и грубоватый, но такой правильный, такой идеальный, как будто они делали это сотни раз, а не в первый. Её стоны тонули в его ладони, а ноги подкашивались, но он держал её за бедро, не давая упасть, и его пальцы на её клиторе двигались в такт его толчкам, создавая тот самый ритм, который обещал ей освобождение.

— Я… так… близко, — прохрипел он ей в затылок через минуту, и она чувствовала, как он напрягается внутри неё, как его дыхание становится прерывистым, а его пальцы сжимают её бедро почти до боли.

— Не смей, — приказала она, сжав мышцы влагалища в ответ, чувствуя, как он стонет от этого движения. — Ты же обещал, что я забуду о собеседовании. Я ещё ничего не забыла.

Он засмеялся — низко, вибрирующе, прямо у её уха, и это звучание прокатилось по её позвоночнику, заставляя её содрогаться. Он замедлился, вышел почти полностью и снова вошёл, теперь медленно, чувствуя каждую складку, каждое движение, и она закусила губу до крови, чувствуя, как оргазм нарастает где-то глубоко внутри, как волна, которая вот-вот разобьётся о берег.

Он довёл её до оргазма в тот момент, когда самолёт снова тряхнуло — она кончила с глухим стоном, вцепившись в край раковины, чувствуя, как её тело содрогается от удовольствия, как мышцы сжимаются вокруг него, и он последовал за ней через пару секунд, уткнувшись лбом в её лопатку, с тихим, почти болезненным стоном.

Тишина. Только шум вентиляции и их прерывистое дыхание.

Он аккуратно вышел, достал влажные салфетки откуда-то из кармана (откуда у него были влажные салфетки? Чёрт, он подготовился, как будто знал, что это случится), и привёл её в порядок, касаясь её с такой осторожностью, с такой нежностью, которая контрастировала с его грубыми толчками всего минуту назад. Затем привёл в порядок себя, и она повернулась к нему, прислонившись спиной к зеркалу, и посмотрела в его глаза, которые теперь были не тёмными, а светлыми, почти прозрачными.

Она была в красных пятнах — на шее, на груди, на щеках, — губы опухли от поцелуев, волосы были похожи на акт сюрреализма, который она не узнавала в зеркале. Он был не лучше — расстёгнутая рубашка, влажный лоб, и этот взгляд — уже не наглый, не самоуверенный, а почти нежный и уязвимый, как будто он только что показал ей что-то, чего не показывал никому.

— Ну что, — прошептала она, пытаясь вернуть сарказм, но голос звучал хрипло, срываясь на шёпот. — Семь минут? Мы уложились в пять. Ты не оправдал ожиданий — ты их превзошёл.

— Значит, в следующий раз возьму тебя в аэропорту на час, — ответил он, застёгивая ширинку, и его улыбка была тёплой, она почти поверила, что между ними может быть что-то большее, чем просто случайный секс в самолёте.

Она усмехнулась и толкнула его плечом, открывая замок.

— Следующего раза не будет, — бросила она, выходя в проход, и её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я же сказала — без номеров. Без обязательств. Без продолжения.

Но внутри неё уже что-то оборвалось. Она знала, что врёт. Она знала, что будет искать его в каждом мужчине, который встретится ей на пути, и что ни один из них не будет им.

А он, следуя за ней к своим местам, смотрел на её покачивающиеся бёдра, на то, как она двигалась, как её волосы касались спины, и думал только об одном: «Боже, как же я теперь переживу этот год, если не найду её? Как я смогу забыть её руки, её губы, её запах, который остался на моей коже?»

Они сели, и он поднял подлокотник между ними.

— Так, для комфорта, — пояснил он, и его голос был ровным, но она чувствовала, как его пальцы дрожат, когда они касаются её кожи.

Она не возражала. До конца полёта они сидели плечом к плечу, иногда переплетая пальцы, и больше не говорили о «правилах». Они знали, что нарушили их в тот миг, когда он взял её за запястье И что теперь время уже не отмотать.