Его губы накрыли её губы. Не спрашивая разрешения, потому что оно уже было дано — тем, как она не отодвинулась, замерла в его руках, как позволила себе быть уязвимой. Он целовал её голодно, жадно, но в этом голоде не было грубости — только уверенность, знание того, что она хочет этого так же сильно. Она отвечала на поцелуй с той же жадностью, вцепляясь в его плечи, рубашку, в кожу под рубашкой, оставляя следы ногтями, потому что ей хотелось, чтобы он знал, что она была здесь.

Его язык скользнул в её рот, и она почувствовала вкус жвачки, кофе и чего-то еще — чего-то темного, что она не могла назвать, вкус смешивался со слюной и колкостью щетины, ускользал куда-то вглубь головы, где этот вопрос уже не особо важен.

Он укусил её губу — нижнюю, несильно, но достаточно, чтобы она почувствовала боль, которая прокатилась по её телу, как электрический разряд, заставляя каждый нерв отозваться на этот укус. Она застонала — слишком громко для самолёта, но ей было всё равно, потому что в этот момент не существовало ни самолёта, ни пассажиров, ни собеседования, ни свадьбы, ни правил — только его руки, его губы, его дыхание, которое смешивалось с её дыханием, делая их единым целым.

Его рука скользнула под ткань блузки, ощупывая кожу. Его пальцы были холодными, и этот контраст — жар её тела и холод его пальцев — заставил её выгнуться дугой, прижимаясь к нему ещё сильнее, потому что ей хотелось согреться, или, наоборот, остыть, или просто чувствовать его прикосновения, которые были такими уверенными, такими правильными.

— Черт, — прошептала она.

— Что? — спросил он. Его голос был низким, хриплым. Он не остановился. Его пальцы скользили по её спине — пройдясь по каждому из позвонков, по мышцам, по той линии, где заканчивалась её кожа и начиналось что-то более глубокое. Бельё? Кружева. Неудобства во всех местах.

— Ничего, — сказала она. — Продолжай.

Он усмехнулся — она почувствовала это по вибрации его горла, когда её губы коснулись его уха.

— Я продолжу, — сказал он. — Но ты должна знать: я не останавливаюсь, когда начинаю.

Она хотела сказать что-то острое, хотела сказать, что она тоже не останавливается, что она обычно сама начинает и бросает первой, что у неё были мужчины только на одну ночь и никогда ни с кем она не обменивалась номерами, потому что это было правилом, которое она придумала, чтобы защитить себя. Но слова застряли в горле, потому что его пальцы добрались до застёжки её бюстгальтера, и она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в ожидании.

— Макс, — сказала она. Ее голос звучал как предупреждение.

Он остановился. Его пальцы замерли на застежке.

— Что? — спросил он.

— Ты уверен?

Он посмотрел на неё, и его глаза были тёмными, почти чёрными, в них она видела отражение своего лица — растрепанного, раскрасневшегося, с припухшими от его поцелуев губами, это отражение было ей незнакомо, потому что она не узнавала себя в этой женщине, которая сидела на коленях у незнакомца в самолёте и позволяла ему расстёгивать её бюстгальтер.

— Нет, — сказал он. — Но я хочу узнать тебя со всех сторон.

Она засмеялась.

— Это моя фраза.

— Я знаю, — сказал он. — Я её украл.

Его пальцы расстегнули застёжку, она почувствовала, как ослабла ткань, как её грудь освободилась от давления, это чувство свободы было одновременно и страшным, и освободительным, как прыжок с парашютом, когда ты не знаешь, раскроется ли он. Его ладонь скользнула по её спине, по влажной от пота коже, она задрожала, потому что его пальцы были такими тёплыми и уверенными, она хотела, чтобы они никогда не останавливались и вели по спине всё ниже.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Я знаю.

— Тебе холодно?

— Нет, — сказала она. Её голос дрожал. — Мне горячо.

Он наклонился и поцеловал её снова, на этот раз медленнее, глубже, с особенной тщательностью. В этом поцелуе не было спешки, только исследование, только желание узнать каждый миллиметр её губ, каждый вкус, звук, который она издавала, когда он касался её языком.

Его рука скользнула выше — к лопаткам, к шее, его пальцы запутались в её волосах, и он потянул их — несильно, но достаточно, чтобы она запрокинула голову, открывая шею для его губ, которые тут же оказались на её коже, оставляя влажные следы, которые остывали на воздухе и заставляли её содрогаться.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты говоришь это всем? — спросила она, оттягиваясь назад за волосами. Она пыталась представить как сексуально это выглядит со стороны. Её голос был хриплым, потому что говорить было трудно, когда его губы были на её шее, а его дыхание обжигало кожу.

— Нет, — сказал он. — Только тем, кто этого заслуживает. Только хорошим девочкам.

Она хотела сказать что-то острое. Снова. Она всегда хотела говорить что-то острое, но в голове был только один вид щенячьего взгляда при фразе «заслуживает». Она хотела сказать, что это самая банальная фраза, которую он мог бы выбрать, но вместо этого она прикусила его губу и почувствовала, как он застонал — гортанно, низко, так, что этот звук отозвался где-то глубоко в ней, заставляя её сжиматься от желания.

— Господи, — прошептал он, его голос был прерывистым. — Ты сводишь меня с ума. Мы не так долго знакомы, чтобы ты могла иметь такую власть над моим телом.

— Хорошо, — сказала она и улыбнулась. — Это была моя цель.

Самолёт дернулся снова — сильнее, чем в прошлый раз, так, что тележка стюардессы покатилась по проходу и врезалась в чьё-то кресло. Кто-то закричал. Где-то зазвенела посуда. Но Даллас не слышала этого — она слышала только его дыхание, биение его сердца под своей ладонью, только его голос, когда он прошептал её имя — вымышленное имя, которое она ему дала, потому что не хотела, чтобы он знал её настоящую.

— Алиса.

Вымышленное имя. Она знала, что это ложь. Знала, что её настоящее имя — Даллас, и что она никогда не была Алисой, и что она не та женщина, которая сидит на коленях у незнакомцев в самолётах и позволяет им так с собой обращаться. Но в этот момент это не имело значения, потому что она хотела быть Алисой — хотела быть той, кто не боится, кто не планирует каждый шаг, кто позволяет себе падать, даже если не знает, будет ли внизу что-то, что её подхватит.

Он приподнял подлокотник с другой стороны, и теперь между ними не было ничего — никаких барьеров, никаких правил, только кожа, дыхание и желание, которое росло с каждой секундой, становясь почти физически невыносимым. Он притянул её к себе, и она села на его колени — неловко, неудобно, но ей было всё равно, потому что она чувствовала его эрекцию через джинсы, и это чувство было острым, таким реальным, что у неё перехватило дыхание.

— Мы не можем, — её голос был шёпотом, потому что она знала, что это правда, и в то же время знала, что это неправда.

— Знаю, — сказал он.

— Это безумие.

— Я знаю.

— Я должна подготовиться к собеседованию.

— Ты подготовишься, — сказал он, и его голос стал твёрже, увереннее. — Позже. Сейчас мы здесь.

Она знала, что он прав, и это знание было одновременно облегчением и проклятием, потому что она не хотела думать о собеседовании, не хотела думать о том, что будет через семь часов, не хотела думать о том, что она делает с этим мужчиной, который был ей незнаком, но который чувствовал себя таким знакомым, как будто она знала его всю жизнь. И когда его рука скользнула по её бедру, по внутренней стороне, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в ожидании.

— Ты такая мягкая, — сказал он.

— Ты тоже.

Он усмехнулся.

— Я? Мягкий?

— Твоя рука, — её пальцы коснулись его костяшек, где были старые шрамы, которые она заметила с первой минуты. — Она мягкая. Несмотря на шрамы.

— Это не рука, — сказал он. — Это прошлое.

— Ты хочешь рассказать о нем?

— Нет, — сказал он. — Сейчас я хочу только одно.

— Что?

Он наклонился, и его губы коснулись её шеи — медленно, почти невесомо, она почувствовала каждый миллиметр его губ, каждое дыхание, каждое движение его языка.