Город. Заречный район. Квартира Громова.
Видимо, что у моей невесты в хозяйстве царил относительный порядок, так, как встретила меня Ирина очень… многообещающе.
Видимо, пока я ломал голову над газетами, она совершила блиц‑вояж по своему хозяйству. Накрутив хвоста правым и виноватым, после чего успела перетаскать вещи, брошенные ночью в джипе, покормить и выгулять собак, после мучительного путешествия в душном багажном отсеке автомобиля через половину страны, валялись посреди большой комнаты, вполне довольные жизнью. В ванной комнате гудела стиральная машинка «Бош», из кухни доносились умопомрачительные запахи, а глаза любимой женщины говорили о том. Что меня здесь ждали.
– Солнце…‑ я отодвинул от себя опустевшую тарелку и тут же получил любимую большую чашку с чаем: – Хотел с тобой посоветоваться…
– Ну –ну…‑ подбодрила меня моя половина.
– Моя задача до середины сентября дать народу какое‑то яркое и запоминающееся действо, чтобы в день выборов люди шли на избирательный участок с мыслью, что большевики, в отличии от остальных партий, не просто устраивают митинги, чтобы поорать и поторговать лицом, но и делают что‑то значимое, что‑то, что конкретно, здесь и сейчас, делают жизнь людей лучше и сытнее И у меня получилось, что я могу повлиять только на уровень уличной преступности в каком‑то небольшом районе и коммунальные тарифы…
Из двух направлений работы Ирина услышала только первый. Она резко захлопнула дверцы навесного шкафчика, в котором что‑то искала. И села напротив меня, за стол, глядя на меня, зелеными от злости, глазами.
– Павел, я вот сейчас не поняла тебя. Ты опять собрался с преступностью бороться? То есть опять ночь‑полночь, тебя нет, а я до утра не сплю, гляжу в потолок, каждую секунду ожидая, что сейчас, в темноте, затрещит телефонный аппарат и мне скажут, что ты…
Ира резко отвернулась и в кухне, только что теплой и уютной, повисло тягостное молчание.
– Ира, ну ты что такое говоришь? Я же депутат, мне даже не положено самому кого‑то задерживать…‑ забормотал я: – Через несколько дней двадцать дуболомов приедет из Москвы, они будут сами все делать. Кстати, надо думать, где их разместить, это же какая толпа получается….
– Ты обещаешь, что сам никуда не полезешь? – Ирина вновь впилась в меня взглядом.
– Э…А…. Обещаю, что если куда‑то и полезу, то со мной будет не меньше десятка человек. – Выдохнул я, прикинув в уме варианты возможны событий.
– Дурачок ты, Громов. – Ирина села мне на колени и, прижавшись лицом к моей щеке, сдавила мне шею так, что заныл, уже забытой болью, старый шрам: – Ты понимаешь, что я тебя люблю, и ты мне нужен живой и здоровый. А все остальное мне неинтересно…
– Ира, да ты пойми, что если сейчас…
– Ничего не хочу слушать. – тонкий пальчик прижался к моим губам, замыкая уста: – Ладно, проехали, тебя, все равно, не переделать. Говори, какой второй вариант. Что там по тарифам на «коммуналку»?
Через пятнадцать минут моих, вероятно, путанных и сбивчивых объяснений, Ирина решила подвести итоги.
– То есть, если я правильно поняла, ты хочешь устроить срочный и грандиозный скандал по поводу того, что областная тарифная комиссия приняла к рассмотрению завышенные расходы энергосистемы, и, соответственно, приняла необоснованные тарифы на тепло, горячую воду и электроэнергию. А как ты это докажешь? Ты же не экономист?
– Да я не собираюсь это доказывать. – досадливо махнул я рукой: – Там, в этих тарифах черт ногу сломит. Ты знаешь, что наша дохлая промышленность дотирует расходы население на энергию, то есть платит гораздо больше за единицы тепла или электроэнергии, чем физические лица? А знаешь, что ты дотируешь сельское население? Оно плати меньше, чем ты. Мне вообще все равно, обоснованные тарифы или нет. В любом случае их надо уменьшать, потому что сейчас энергосистему хотят превратить в товар, а это система жизнеобеспеченья, от которой зависит жизнь всего населения. А в условиях зимних холодов, просто выживание людей превратилось в товар.
– Я не понимаю, чем ты недоволен? – перебила меня Ирина: – Ну, товар, и что?
– Ладно, пойдем другим путем. – отступил я: – Ты за то, чтобы медицина стала платной? Исключительно платной, полностью подчиненной законам рынка? То есть во главу угла успешности медицинских учреждений будет стоять исключительно прибыль? Завтра, не дай Бог, у меня воспалиться аппендицит, и тебе выкатят ценник за операцию в тридцать твоих месячных зарплат? А если что‑то серьезнее? И сотни семей будут решать, что делать – продавать квартиру, чтобы оплатить операцию ребенку или нехай помирает, а м постараемся родить нового, более здорового. А если лечение потребуется одинокому пенсионеру, пенсии которого хватит только на то, чтобы ему медсестра три раза больное место йодом намазала. Нет, государству это выгодно, помрет старик или старуха пораньше – и пенсию платить не надо…
– Паша, ну ты уж совсем страшные вещи озвучиваешь. – зябко передернуло Ирину: – Такой дикости быть не может.
– Ну почему, может. – не согласился я: – Если господин Рыжов открыто заявляет, что он продает государственные заводы и прочие объекты по бросовой цене. Лишь бы уничтожить любую возможность возрождения социализма, и никого это не возмущает, а вся камарилья, что вьётся возле Президента вопит, что рынок разрулит все, то может быть все, что угодно. Ты не вписался в рынок, значит вали на помойку истории, а тебе на смену придут сильные и зубастые люди. Только, почему‑то, все эти идеологи рынка и рыночной торговли продают государственные объекты за копейки исключительно своим друзьям, ни тебе, ни мне завод за миллион рублей никто не предложит, и, ни Внук, ни Рыжов, ни иже с ними, своего ничего не создали, и в рыночных условиях место под солнцем себе не вырвали. Они только государственное добро распределяют между своими и дуют на уши Президенту о будущем процветании в условиях рынка, а больше ни на что не способны.
– Ну ладно, я это поняла, а при чем тут «Городэнерго» и их тарифы? – Ирине видимо наскучил этот абстрактный разговор. Воистину, о судьбе Римской империи рассуждают только мужчины, а женщинам, прилетевшим к нам с Венеры, интересны совсем другие мысли.
– Я тебя подвожу к тому, что не только медицина не должна быть частной, но и другие стратегические отрасли, в том числе и энергетика с коммуналкой. Если ничего не делать, то через пару лет сюда придут москвичи или красноярцы и выкупят энергосистему за три копейки, после чего начнут выдавливать из своей покупки прибыль. А что должно обеспечить им прибыль? Во‑первых, постоянное увеличение стоимости услуг, а во‑вторых, сокращение расходов. То есть, владельцы энергосистемы в конце года договорятся с чиновниками из региональной комиссии по тарифам об увеличении с первого января тарифов для населения, предположим, с учетом инфляции, на тридцать процентов. Чтобы население нее возмущалось, кричим на каждом углу о крайней изношенности всех сетей и станций, о необходимости обновления оборудования, о модернизации системы.
– А что, это – неправда? – осторожно уточняет Ирина.
– Ну конечно, правда. У нас на одной из ТЭЦ работает турбина «Мицубиси», которую наши войска в сорок пятом году в Китае у японцев захватили и в качестве трофея в Союз привезли. Вот только правда заключается в том, что если все сразу и по уму модернизировать, заставляя платить за это население, то этому населению кушать будет нечего. И тут мы переходим ко второй части нашей истории. Мне чиновники разрешили повысить стоимость моих услуг на тридцать процентов я первого января, исходя из прогнозируемой инфляции и программы модернизации, ну, к примеру подземных сетей, в двух районах города. То есть, инфляция еще не достигла запланированных величин, а я уже выставляю каждому потребителю в области, каждой квартире и каждому магазину ценник на тридцать процентов выше, чем в декабре. А заводам на сорок процентов выше, ведь ты помнишь, что заводы и прочая промышленность платит дороже всех, дотируя население. Естественно, те, кто производит товары повседневного спроса, без которого не обойтись и который будут покупать в любом случае, типа продуктов или бытовой химии, сразу увеличивают свою отпускную цену на сорок процентов, торговля соответственно тоже поднимает ценник на продаваемый товар. А значит что? Товаров больше не стало, услуг больше не стало, выросли только ценники, а значит инфляция раскручивается, причем, как видишь, с полного благословения государства, в лице чиновников их тарифных органов. Заводы же, которые выпускают сложные и дорогие изделия оказываются в полной попе. Затраты выросли, а вот их продукция по новым ценам не нужна никому, а значит они отправляют рабочих в бессрочные отпуска, оборудование и станки списывают в металлолом, здания контор сдают в аренду, а помещения цехов, которые никому не нужны, просто отключаю о всех коммуникаций и закрывают на ключ. Вот только у нас появилась голодная и зубастая налоговая служба, размахивающая бумажками, из которых следует, что завод, вместе с простаивающими цехами и сданным в металлолом оборудованием, стоит огромные миллиарды, на которые начисляются каждый квартал миллионные налоги. И всего через пару лет огромный завод, который давал работу тысячасм высококвалифицированных специалистов, банкротится, потому, что ни один финансовый гений в мире не способен погасить миллиардную налоговую задолженность перед государством, и все, у страны нет промышленности вообще. – Паша, а при чем тут промышленность в целом? – опустила меня с небес на землю Ирина: – Ты говорил о «Городэнерго», а тут уже в такие дебри полез.
