Кстати, стоило азиатам начать работать, как этот урод, в смысле, начальник охраны, выскочил на крыльцо, но ничего не сказал, лишь одобрительно погрозил подчиненному сухим кулаком.

Богдан ничего не понимал в ремонте и строительстве дорог, поэтому, не меньше получаса внимательно наблюдал за возней трудовых мигрантов, которые сначала, используя рыболовный бур, высверлили в гравийной подушке глубокое отверстие, куда по новой заложили какую‑то хрень, а потом, используя газовую горелку, запитанную от пары больших баллонов, начали укладывать горячий асфальт, аккуратно приминая его большой совковой лопатой и разглаживая черную ноздреватую поверхность.

Закончив заделку дефекта покрытия, азиаты быстро побросали свой инструмент в кузов мотороллера, и один из них, видимо, старший, подошел к Богдану, выразительно протянув грязную смуглую ладонь.

– Тебе что надо, убогий? – взорвался Богдан: – А ну‑ка, убрал свои вонючие клешни, пока тебя отсюда не депортировали! Ишь чего удумал, денег просить! Ты с кого деньги тянешь? Да ты знаешь, кто я такой? Я государственная охрана, это я с тебя деньги брать должен! Давай, вали отсюда, чмо неумытое, бегом, я сказал!

Глядя вслед азиатским чушкам, которые, «с толкача», заводили свой старенький мотороллер, Богдан довольно погладил в кармане «честно заработанные», благодаря природной смекалке, деньги и двинулся в сторону особняка, сдавать смену.

Июнь 1996 года. Москва. Окрестности Цветного бульвара.

Товарищ Сбруев появился возле своего двухэтажного офиса около десяти часов утра. Парни, изображавшие азиатов – дорожников, все же завели свой мотороллер, протолкав его метров пятьдесят, громко тарахтя и дымя черным дымом от изношенного до крайности движка, ну а я остался на месте, стоя в отдалении и внимательно наблюдая за входом в партийную резиденцию. Пока все проходило согласно плану. Охранник партийной резиденции не заподозрил в, густо намазанных тональным кремом Балет' парнях славян, постороннего народу в переулке по рабочему времени мало, на меня никто не обращает внимание. Ну стоит какой‑то тип, изучает бумажные объявления, густо облепившие угол дома – так и пусть изучает. Может работа ему нужна помощником руководителя, или «Герболайфа» хочет купить, но стесняется спросить, как это делается.

Товарищ Сбруев прибывает в переулок на двух машинах, сам на БМВ, а соратники его и прочие помощники – на черной номенклатурной «Волге‑ тридцать один ноль два», с узенькими желтыми противотуманными фарами под решеткой радиатора. Как всегда, все весело перегавариваясь, выгружаются, товарищ Сбруев что‑то говорит, улыбаясь, и соратники, видные большевики в хороших костюмах и красивых галстуках дружно смеются, видимо, про революцию удачную шутку выдал партийный босс. От здания особняка, навстречу хозяину, спешит начальник охраны, чтобы распахнуть калитку… Товарищ Сбруев останавливается и внимательно рассматривает свежую черную латку на сером асфальте, после чего увесисто ставит ногу в блестящей туфле прямо на черный квадрат, а я нажимаю кнопку пульта. Плотная фигура партийного босса окутывается клубами черно‑серого дыма, приправленного языками пламени, вверх взлетают черные туфли, а соратники падают во все стороны, как кегли в боулинге. Взрыв был направленного строго вверх, поэтому партийные товарищи вряд ли сильно пострадали, кроме самого объекта террористического акта. Промышленная взрывчатка и электродетонатор, привезенные из далекого депрессивного сибирского поселка с пролетарской ненавистью и неумолимостью отправил в вечный полет предателя революции.

Немногочисленные прохожие с криками начинают разбегаться, и я бегу, подхваченный людской волной, давя в руке хрупкий корпус пластикового пульта, который я, как Мальчик‑с –пальчик, по крошечке, рассыпаю по дороге к станции метро. Надеюсь, что птицы или проезжающие автомашины разнесут эти обломки на приличное расстояние и сотрудники ФСБ, расследующие террористический акт против видного деятеля международного большевистского движения, никогда не соберут это орудие преступления воедино.

Чувствовал ли я себя душегубом? Чувствовал. Мучила ли меня совесть? Ни капельки. Этот самодовольный мужчина, предавший отдавшие за него голоса, народ, прикрываясь красивыми, но ничего не значащими лозунгами, более тридцати лет аккуратно вписывался в структуру государственной власти, находясь на полном ее содержании, аккуратно протестовал, но так. чтобы власть эту самую, не сильно беспокоить, нивелировал протестные настроения, душил любые попытки молодых соратников по партии вернуть большевистской партии ее былое политическое значение, то есть, занимался саботажем и предательством. Ну теперь он, вместо многолетнего сытого пребывания в системной оппозиции, в мгновенье ока, превратился в героя, мученика, знамя и символ одновременно, что не каждому дано. Правда, возникает правовая коллизия – успеют ли большевики выдвинуть замену, готовую подхватить знамя победы из руки павшего бойца. Я конечно видел. Что ближайшее помощники товарища Сбруева полегли с контузиями и легкими ранениями, как спелые колосья под дождем, но ведь кто‑то из этих чиновников от оппозиции может и оклематься, и подать заявку на вступление в предвыборную гонку по выборам президента страны, и тогда жертва, принесенная сегодня товарищем Сбруевым на алтарь будет напрасна, а это недопустимо. Следовательно, надо искать иного кандидата и выдвигать его на партийном праймеризе, или как эта процедура сейчас называется…

Москва. Съемная квартира в районе станции метро Щелковская.

Вечером я в одиночку сидел на съемной квартире, пил водку за помин души и смотрел телевизор.

Всех слушателей милицейских курсов собрали по тревоге и перевели на казарменное положение, «до особого распоряжения», бросая их из одного конца «не резиновой», в другой.

На голубом экране мелькали знакомые и малознакомые лица и политического паноптикум, давая короткие интервью о политическом моменте и превознося положительные черты покойного генерального секретаря большевистской партии, причем, сегодня, что правые. Что левые, были солидарны в своих оценочных суждениях – Сбруев был мудр, рационален, любил собирать грибы и имел любимый цвет –красный. У нас почему‑то помнят лишь часть мудрости древних – «О мёртвых либо хорошо, либо ничего», забыв последнюю часть «кроме правды». Отдельные личности, типа несдержанного Авилова призывал народ на баррикады, остальные опрашиваемые были близки в одном – без Сбруева большевистская партия, в том виде, в каком она сейчас существовала, осиротела. Через полтора часа однообразные интервью политиков мне совершенно приелись, и я потянулся за, замотанным в целлофановый чехол, пультом от телевизора, когда появившиеся в прямоугольнике экрана знакомое лицо человека, одетого в военную форму, и по моим понятиям, очень информированного, заставила меня замереть на месте.

– Господин генерал, скажите. Кто по вашему мнению был заказчиком сегодняшнего заказного убийства? – молодая и дерзкая, наверное, красивая, журналистка, сунула практически в лицо начальнику службы безопасности Президента лохматый микрофон с логотипом частного телевизионного канала «Гуси‑Лебеди».

Грубое, словно вырубленное из деревянной коряги топором Урфина Джуса, лицо генерала закаменело, он начал обходить настырную журналистку, готовую на все, чтобы сделать себе имя среди голодных акул пера и микрофона, но, в последний момент замер и склонил голову, чтобы быть в фокусе камеры.

– По оперативной информации, которой располагает моя служба, в последнее время ясное и недвусмысленное желание убить господина Збруева высказывал господин Рыжов…

– Вы говорите о новом руководителе предвыборного штаба? – ахает пораженная журналистка.

– У господина Рыжова очень много должностей, но да, я имею в виду именно этого господина. – генерал исчезает из кадра. Чтобы через несколько секунд появиться в нем вновь. Ошарашенная сенсацией девушка с микрофоном бежит за главным бодигардом страны, требуя подробностей, но генерал скрывается в дверях какого‑то официального здания, куда представителей прессы не пускает строгий постовой в непонятной форме.