Тимур прошёл дисциплинарный срок.

Его отстранили от трёх матчей за участие в пари и нарушение командного кодекса. После возвращения он играл в основном составе, но без капитанской повязки.

Новым капитаном окончательно выбрали Егора.

Тимур не оспаривал.

Не просил тренера пересмотреть решение.

Не обращался к отцу.

По крайней мере, так говорил Егор, когда однажды пришёл в медиалабораторию записывать комментарий для спортивного выпуска.

— Он вообще теперь не любит, когда кто-то звонит за него, — сказал Егор.

— Я не спрашивала.

— Знаю.

— Тогда зачем рассказываешь?

— Не знаю. Привычка вмешиваться.

— Плохая привычка.

— В команде заразная.

Он улыбнулся и больше ничего не добавил.

Тимура я иногда видела.

У арены.

В столовой.

В главном корпусе.

Он не подходил.

Не устраивал случайных встреч, хотя раньше наверняка нашёл бы десяток способов оказаться рядом.

Один раз мы столкнулись у библиотеки.

Я выходила с книгами, он входил.

Дверь оказалась слишком узкой, чтобы пройти одновременно.

Тимур остановился и отступил.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Как проект?

— Защита через неделю.

— Удачи.

— Спасибо.

Он придержал дверь.

Я вышла.

Всё.

Ни вопроса о встрече.

Ни попытки продолжить разговор.

Я прошла половину коридора и обернулась.

Тимур уже поднимался по лестнице.

Не смотрел вслед.

В тот день я впервые подумала, что он может действительно уйти из моей жизни.

Не из гордости.

Не чтобы заставить меня догонять.

Потому что я попросила.

Эта мысль оказалась страшнее, чем я ожидала.

Но я не написала.

Мне нужно было понять, хочу ли вернуть именно его или просто не выношу, когда человек перестаёт добиваться.

Слишком долго вокруг меня существовала история, в которой чужое желание определяло мою ценность. Тимур хотел получить признание — значит, я была интересной. Он отказался от ставки — значит, важной. Он ушёл — и внутри сразу возник страх стать ненужной.

Я не хотела строить отношения на этом страхе.

Поэтому ждала.

Не его следующего поступка.

Своего ответа.

После возвращения в команду Тимур начал тренировать подростков.

Я узнала случайно.

Медиалаборатория снимала материал о городской спортивной программе. Максим открыл список секций, и я увидела:

Хоккейная группа 13–15 лет. Тренер-волонтёр: Тимур Александрович Орлов.

— Он теперь тренер? — спросила я.

Максим посмотрел на экран.

— По субботам.

— Давно?

— С января.

С января.

Почти сразу после бала.

— Почему?

— Не знаю. Егор говорил, команда обязалась провести программу по цифровой безопасности и спортивной этике. Тимур взял младшую группу.

— Это наказание?

— Нет. Дисциплинарная комиссия назначила общественные часы, но он их уже закрыл. Здесь добровольно.

Я могла бы попросить отправить меня на съёмку.

Не попросила.

Материал делал другой студент.

После публикации я всё-таки посмотрела.

На видео Тимур стоял у борта в простой тренировочной куртке. Подростки катались, падали, толкались и пытались выглядеть взрослее.

Один мальчик не попал по шайбе и зло ударил клюшкой по льду.

Тимур подъехал.

Я ожидала увидеть привычного капитана: короткое замечание, требование собраться, приказ повторить.

Вместо этого он сказал:

— Злиться можно. Решать за клюшку, куда она полетит, нельзя. Подними и попробуй ещё раз.

Мальчик что-то ответил.

Тимур выслушал.

Потом показал движение медленнее.

Без камеры рядом он, возможно, был таким же.

Или учился.

Я пересмотрела фрагмент дважды.

Потом закрыла.

Не поставила реакцию.

Александр Орлов публично признал отцовство Дениса через три недели после бала.

Не в интервью.

В официальном письменном заявлении.

Он сообщил, что много лет скрывал правду о рождении сына, считая это способом защитить семьи, но на деле лишил Дениса права знать собственное происхождение. При этом отдельно подчеркнул: семейная ложь не отменяет ответственности Дениса за канал и финансовую систему.

Тимур не комментировал.

В деловых новостях писали о конфликте внутри группы компаний. Обсуждали наследство, доли и возможное перераспределение активов. Некоторые журналисты пытались связать происхождение Дениса с фондом и ставкой.

Я не читала большую часть материалов.

Эта история не принадлежала мне.

Однажды Александр Орлов прислал короткое письмо.

Не через секретаря.

На обычную электронную почту.

Алиса Сергеевна, я хотел сообщить, что предложение о соглашении окончательно отозвано. Вы были правы: помощь, условием которой является удобная версия событий, не является помощью. Я не прошу ответа.

Я ответила через два дня:

Спасибо, что сообщили.

Больше мы не общались.

Не знаю, восстановились ли его отношения с Тимуром.

В университете иногда говорили, что Тимур съехал из семейной квартиры. Другие утверждали, что отец продолжает оплачивать ему всё. Третьи знали точную сумму его нового контракта, хотя никто не видел документов.

Раньше я бы начала проверять.

Теперь решила, что если Тимур захочет рассказать, расскажет сам.

После защиты прошло ещё две недели.

Начались зачёты. Кофейня снова заполнилась студентами, которые пытались выучить семестр за один вечер. Лера ругалась на кофемашину, управляющая требовала предлагать десерты к каждому заказу, а я впервые за долгое время чувствовала себя просто человеком на смене.

Не отличницей из ставки.

Не девушкой капитана.

Не жертвой канала.

Алисой, которая готовила кофе, училась, писала по ночам и никак не могла придумать хороший финал для нового рассказа.

В пятницу я работала до закрытия.

За окнами шёл тёплый весенний дождь. Посетителей почти не осталось. Лера считала кассу, я протирала стойку.

В десять минут одиннадцатого открылась дверь.

Я не подняла голову сразу.

— Кухня закрыта, — сказала я. — Напитки можно заказать ещё десять минут.

— Большой американо. Без сахара.

Я замерла.

Голос узнала раньше, чем успела посмотреть.

Тимур стоял у кассы.

На нём была тёмная куртка без университетской эмблемы, джинсы и простая серая футболка. Волосы от дождя намокли. Никакой спортивной сумки, команды или дорогого пальто.

Он выглядел почти так же, как в первый вечер.

Только без капитанской нашивки.

И без уверенности человека, который уже решил, чем закончится разговор.

Лера посмотрела на меня.

Потом на Тимура.

— Я проверю склад, — сказала она.

— Ты пять минут назад проверяла, — ответила я.

— Проверю лучше.

Она исчезла в подсобке.

Тимур достал карту.

— Четыреста пятьдесят, — сказала я.

— Подорожало.

— Инфляция.

— Или личная наценка?

— Не льсти себе.

Он приложил карту.

Я поставила стакан под кофемашину.

Руки не дрожали, но каждое движение вдруг стало слишком заметным. Звук зёрен, шипение воды, щелчок крышки.

Я поставила американо перед ним.

— Осторожно, горячий.

— Учту прошлый опыт.

— Куртку отстирал?

— Ту больше не ношу.

— Почему?

— Пахла карамелью.

— Ты говорил, что не хочешь избавляться.

— Передумал.

Я кивнула.

Правильный ответ.

Не романтический.

Не попытка превратить пятно в символ.

Просто передумал.

Тимур взял стакан, но не ушёл.

— Ты случайно оказался рядом? — спросила я.

— Нет.

— Следил за расписанием?

— Оно больше не опубликовано.

— Можно спросить у Леры.

— Не спрашивал.

— Тогда откуда знал, что я здесь?

— Не знал. Пришёл в пятницу перед закрытием, потому что раньше ты часто работала в это время. Если бы тебя не было, ушёл бы.