Получилось слишком резко.

Мама замолчала.

Я сразу пожалела.

— Здесь всё нормально, — добавила я мягче. — Со мной Женя. Университет разбирается. Я обязательно позвоню, только не сейчас.

— Хорошо.

Она произнесла это так, будто поверила только потому, что хотела дать мне возможность сохранить остатки достоинства.

— И не читай комментарии, — сказала я.

— Я не читаю.

Она уже читала.

Конечно.

Любой человек прочитал бы, если бы тысячи незнакомцев обсуждали его дочь.

— Я люблю тебя, — сказала мама.

У меня снова защипало глаза.

— Я тоже.

После звонка я некоторое время держала телефон возле уха.

Женя дождалась, пока я сама опущу руку.

— Пойдём, — тихо сказала она.

Лера вышла из-за стойки.

— Я закрою твою смену.

— У меня ещё два часа.

— Алиса, иди.

— Управляющая…

— Я сама объясню.

Она обняла меня прежде, чем я успела отказаться. Совсем недолго, осторожно, словно спрашивала разрешения уже во время прикосновения.

Я не отстранилась.

Когда мы шли к выходу, посетители расступились. Никто больше не задавал вопросов. Один парень опустил телефон, заметив мой взгляд.

У двери я остановилась.

Внутри всё ещё звучало моё признание. Кто-то не выключил запись, и голос продолжал говорить:

— Он умеет слушать. Помнит всё, что я говорю…

Я повернулась к залу.

— Вы можете перестать это воспроизводить?

Никто не ответил.

Девушка возле окна торопливо заблокировала экран.

— Это не сериал, — сказала я. — И не бесплатная сцена для вашего развлечения.

Голос дрожал, но я продолжила:

— Мои слова украли. Если вы их слушаете, пересылаете и обсуждаете, вы участвуете в том же самом.

Я не ждала реакции.

Вышла.

На улице было холодно. Сырой ветер сразу высушил слёзы.

Женя взяла меня под локоть.

— Я не сливала, — сказала она.

— Знаю.

— Ты только что подозревала.

— Да.

— Имеешь право.

— Нет.

— Имеешь. Сообщение было у меня.

Я посмотрела на неё.

— Я не хочу стать человеком, который подозревает всех.

— Уже стала.

Слова прозвучали жёстко, но Женя не пыталась ранить.

— Мы обе стали, — добавила она. — Потому что кто-то раз за разом берёт то, что существует между людьми, и превращает в оружие. Это не твоя вина.

— Но голос был у тебя.

— Поэтому я сама отдам ноутбук на проверку.

— Тебя могут обвинить.

— Пусть проверяют.

— Женя…

— Я не собираюсь доказывать дружбу красивыми словами. Есть устройство, через которое могли войти. Его нужно передать специалистам.

Точно так же Тимур отдал телефон.

Не требовал доверия.

Позволил проверить.

Я кивнула.

— Хорошо.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз пришло сообщение от Тимура.

Первое после нашего разговора у старого корпуса.

Я увидел публикацию. Не отвечай, если не хочешь. Я передал службе безопасности требование проверить доступ к переписке Жени и все устройства в лаборатории. Встречаться не буду. Ты просила оставить тебя в покое.

Я перечитала дважды.

Ни вопроса.

Ни предложения приехать.

Ни фразы о том, что он всё решит.

Только информация.

И напоминание, что он услышал мою просьбу.

Я не ответила.

Не потому, что хотела наказать.

Просто не знала, что сказать.

В деканате нас ждали не только Марина Павловна и Ирина Валерьевна.

В кабинете сидели директор по коммуникациям Лебедев, руководитель службы безопасности, университетский юрист и женщина из грантовой комиссии. Возле стены стоял Максим Руденко.

Он выглядел хуже меня.

Под глазами тени, пальцы постоянно сжимали ремень сумки.

Когда мы вошли, он сразу сказал:

— Я ничего не брал.

— Максим, — остановила его Марина Павловна. — Мы ещё не начинали.

— Но все смотрят на меня.

— Потому что ноутбук Жени оставался в аудитории, к которой у тебя был доступ, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Я закрыл кабинет.

— Кто ещё входил?

— Не знаю. Я ушёл на монтаж в соседнюю комнату.

— Тогда зачем сказал, что присмотришь?

— Я думал, дверь заперта.

Женя положила ноутбук на стол.

— Проверяйте.

Руководитель безопасности забрал устройство.

— Нам потребуются пароли.

— Дам.

— Личная переписка может попасть в материалы проверки.

— Там уже почти ничего личного не осталось, — ответила она.

Никто не нашёл, что сказать.

Мы сели.

Марина Павловна сняла очки.

— Алиса, сначала хочу сообщить: вопрос об отчислении не рассматривается.

Я даже не знала, что он существовал.

— За что меня могли отчислить?

— Никто не говорит, что могли.

— Вы начали с того, что не будут. Значит, кто-то предложил.

Лебедев вмешался:

— В сети распространяется версия, что вы могли сознательно использовать конфликт для продвижения проекта.

— Чужая версия стала основанием обсуждать моё отчисление?

— Не отчисление, а дисциплинарную проверку.

— В чём нарушение?

Юрист открыл папку.

— Возможный конфликт интересов, использование официального медиаресурса для личных целей, публикация материалов без полного согласования и создание репутационных рисков для университета.

Я смотрела на него.

— Создание репутационных рисков?

— Формулировка положения.

— Канал ворует мои сообщения, но риск создаю я?

— Не передёргивайте, — сказал Лебедев. — Мы обязаны рассмотреть все обстоятельства.

— Какие обстоятельства доказывают, что я знала о ставке заранее?

— Пока никакие.

— Что я организовала публикации?

— Никакие.

— Что намеренно спровоцировала Тимура?

— Само интервью было конфликтным.

— Задавать вопросы капитану команды — провокация?

— Фраза о его популярности выходила за рамки темы.

— Он первым перевёл разговор на личные оценки.

— Это ещё предстоит установить по полной записи.

— Она опубликована на официальном сайте.

Лебедев поджал губы.

Женщина из грантовой комиссии заговорила спокойнее:

— Алиса, мы не утверждаем, что обвинения верны. Но после утечки голосовых часть аудитории считает, что вы уже испытывали чувства к Тимуру во время создания выпусков и потому не могли сохранять профессиональную дистанцию.

— Часть аудитории считает, что Земля плоская.

— Прошу без сарказма.

— Тогда без обвинений, основанных на комментариях.

Марина Павловна положила ладонь на стол.

— Давайте остановимся. Алиса, комиссия должна понять: когда вы осознали, что испытываете личную симпатию к Тимуру?

Мне стало жарко.

В кабинете сидели семь человек.

За дверью наверняка ждали студенты.

Мой ответ мог попасть в протокол, потом в чужие руки, а оттуда — в канал.

— Я не обязана обсуждать чувства с университетской комиссией.

— Они связаны с проектом.

— Нет. Проект посвящён цифровой репутации.

— Тимур был участником выпусков.

— Назначенным администрацией.

— И вы продолжили личное общение.

— После работы.

Юрист спросил:

— Вы вступили в романтические отношения?

— Нет.

Слово прозвучало слишком быстро.

Я вспомнила поцелуи, автобус, лапшу, сообщения по ночам.

Формально мы не называли себя парой.

Но отрицание всё равно показалось нечестным.

— Между нами было взаимное личное сближение, — исправилась я. — После того как Тимур публично вышел из ставки.

Лебедев записал что-то.

— Почему вы не сообщили куратору?

— Потому что мои поцелуи не входят в университетскую отчётность.

Максим кашлянул, скрывая то ли смех, то ли неловкость.

Ирина Валерьевна сказала:

— Я замечала изменение отношений.

Я посмотрела на неё.

— И не считала, что это мешает работе?

— Первый выпуск уже был записан. Второй строился на совместном анализе. Вы не скрывали конфликт, а Тимур признавал свою ответственность. Я видела риск, но считала его управляемым.