— А кто? Разве не ты приказал выкрасть Фатиму? Да только оконфузился, выкрал другую создав себе кучу проблем.

Я старалась ударить его побольнее, надавать на мозоль чтобы причинить боль.

— Знаешь, я рада за твою сестру. Она сбежала из этого вертепа, а вот я не успела…

В этот момент мою щеку обожгла пощечина, а из треснувшей губы потекла кровь. Боль и обида смешались в один клубок. Я потрясенно уставилась на мужчину. Меня еще никто не разу не бил, и эта пощечина стала первой.

Джафар угрожающе придвинулся ко мне

— Я долго терпел твой длинный язык. Но всякому терпению приходит конец, — произнес он зло, его глаза метали молнии.

На глаза навернулись слезы, и я не сумела их скрыть.

— Мои братья узнают об этом! — обиженно прошептала я, отвернувшись.

Мне было так больно и обидно. В этот момент я не хотела видеть его.

Джафар с силой развернул меня к себе и заставил посмотреть в глаза.

— Мне плевать. Мы скоро поженимся. И они ничего не смогут сделать, — отрезал он, и в его голосе прозвучала неприкрытая угроза.

В этот раз я смогла достичь своей цели и смогла пробить его толстую броню. Вот только за все в этой жизни приходится платить. И я не стала исключением из правил.

Джафар, словно разъяренный зверь, потащил меня вниз по широким ступеням. Каждая из них казалась бесконечной, я едва поспевала за ним. Рывком вытолкнул на улицу, усадил на заднее сиденье своего черного автомобиля. Бежать было некуда, да и сил не осталось. Я молча отвернулась, глядя в мутное стекло, пытаясь сдержать бурю, бушевавшую внутри. Обида, словно ядовитый плющ, душила горло, перекрывая дыхание. Ненависть жгла меня изнутри, а позор обесчещенной женщины казался горше смерти.

Верные псы Джафара, как стая шакалов, тут же уселись в свои машины и помчались следом за нами. Мысленно обрушивала на голову Джафара все возмездия Аллаха. Но Всевышний будто отвернулся, не слышал моих отчаянных молитв.

Вскоре мы подъехали к мечети. Она возвышалась над городом, словно древний страж, с минаретами, устремленными в небеса. Белоснежные стены были украшены тонкой резьбой, широкий купол сверкал на солнце. Внутри царила прохлада и полумрак, витиеватые узоры на стенах устремлялись вверх, и отовсюду были слышны приглушенные голоса молящихся.

Войдя внутрь, я невольно вздрогнула, заметив муллу. Его лицо, тронутое морщинами, казалось спокойным и мудрым, но взгляд, устремленный на нас, — изучающим. Он приветливо улыбался, а мне хотелось закричать, разрыдаться, убежать прочь, лишь бы не выходить замуж.

Украдкой посмотрела на Джафара. Если бы не ледяная пустота в его глазах, его можно было бы назвать красивым. Гордый прямой нос, волевые скулы, сильный подбородок. Все это перечеркивалось жестокостью, пропитавшей его душу.

Мулла поприветствовал Джафара с подобострастной улыбкой и проводил нас к себе. Разрешение на брак от моих родных у нас не было, но Джафар, не моргнув глазом, сообщил, что я, возможно, жду ребенка и обряд между нами нужно совершить как можно скорее. Подумав о ребенке, я вздрогнула. Если действительно в моем чреве зародился малыш, то Джафар будет иметь полное право забрать его себе после развода.

Свидетелями стали двое его приспешников, с ничего не выражающими лицами они сухо отвечали на все вопросы муллы.

Несколько формальных клятв, сухих молитв, и вот, словно в кошмарном сне, мы уже муж и жена. Подписанный договор скрепил нашу сделку. Юридически я стала его собственностью.

Вздрогнула от удивления, узнав, какой махр Джафар определил для меня. Подарок был неприлично щедрым. Тяжелая шкатулка, до краев набитая бриллиантами и золотом, ослепляла своим блеском. Но их холодный свет абсолютно не радовал, а, скорее, обжигал меня. Ничто не могло возместить мне утраченную невинность.

Не было шумных плясок, радостных криков, счастливых родственников. Лишь я и свидетель моего позора — Джафар.

— Улыбнись! — приказал Джафар, ледяным тоном. — Мне нужна хорошая фотография.

— Зачем? — удивилась я, не понимая его намерения.

— Отправлю ее твоим братьям, — усмехнулся он, обнажая в усмешке белые зубы. — Не переживай, калым я им тоже уплачу.

— Да будто меня это волнует! — взорвалась я, не в силах сдержать гнев. — Думаешь, я умираю от счастья, глядя на бриллианты в этой шкатулке? Они словно слезы, невыплаканные в моей душе!

Джафар сжал мою руку, причиняя боль.

— А что бы тебя порадовало? — прорычал он грубо.

Я вырвала руку из захвата и усмехнулась, глядя ему прямо в глаза.

— Чтобы ты провалился в ад!

Джафар рассмеялся, и на его щеках появились ямочки, делая его лицо обманчиво привлекательным.

— Милая моя, я уже в аду. И ты будешь там вместе со мной.

— Не пройдет и недели, и я вернусь домой. А ты продолжай в том же духе — воруй невест. Кто-нибудь пристрелит тебя, словно паршивую собаку.

Джафар мгновенно перестал смеяться. В глазах вспыхнула ярость. Он больно схватил меня пальцами за подбородок.

— Забудь о том, чтобы уйти. Я не дам тебе развод. Никогда. Ты моя. И навеки останешься ею.

Мрачные и по-своему недовольные мы вернулись домой. Тяжелое молчание висело между нами, как невидимая стена. Джафар не проронил ни слова всю дорогу, его челюсть была напряжена, а взгляд устремлен куда-то вдаль. Я же сидела, скрестив руки на груди, чувствуя, как внутри меня клокочет смесь обиды, гнева и беспомощности.

Стоило нам переступить порог его проклятого дома, я тут же рванула по лестнице наверх, не оглядываясь. Захлопнув за собой дверь комнаты, которую «столь великодушно» выделил для меня Джафар, я повернула ключ в замке с таким остервенением, будто пыталась запереть не только дверь, но и весь этот кошмар снаружи.

Рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Слезы жгли глаза, но я упрямо не давала им пролиться. Плакать? Нет. Это было бы признанием слабости, а я не могла себе этого позволить. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним.

Часы тянулись мучительно медленно. Я лежала, уставившись в потолок, обдумывая свое положение. Теперь я была замужем за человеком, который меня не любил. Украл по ошибке и был вынужден жениться, лишь опасаясь гнева моих братьев. Мысли путались, накатывали одна на другую, не давая покоя. Одна роковая ошибка и моя жизнь изменилась навсегда.

К вечеру голод стал нестерпимым. Желудок сводило от пустоты, а в горле пересохло. Но еще сильнее, чем голод, меня терзало желание смыть с себя посторонние запахи, ощущение чужих прикосновений, и чужие липкие взгляды. Хотелось встать под горячий душ и простоять там вечность, пока вода не смоет не только грязь, но и память об этом дне.

Мне отчаянно хотелось вернуть свои вещи — получить хоть что-то родное и знакомое. Я хотела вернуть свой телефон. О Аллах! Как же мне нужен был телефон! Но пока эта роскошь оставалась недоступной. Джафар запретил мне звонить своим братьям. Он самоуверенно заявил, что сам всё решит, но я лишь скептически нахмурила брови, чувствуя, как внутри разгорается очередная волна возмущения.

Собравшись с силами, я наконец открыла дверь и осторожно выскользнула в коридор. Мягкий ковер глушил звуки моих шагов, и я крадучись шла по длинному коридору. Блуждая по бесконечным переходам огромного особняка, я чувствовала себя неуютно. Высокие потолки, дорогие люстры, картины на стенах — всё это должно было радовать глаз, но меня лишь давило своим великолепием. Это была красота без души, роскошь без тепла. Я чувствовала себя чужой в этом доме.

Наконец я спустилась на первый этаж и встретила одну из служанок — пожилую женщину в скромном темном платье, с аккуратно убранными под платок волосами.

— Не подскажете, где здесь кухня? — спросила я, стараясь говорить вежливо.

Служанка вздрогнула, как будто мой вопрос был чем-то неуместным, и потупила взгляд.

— Хозяин сказал, что ужинать вы будете вместе, — тихо произнесла она, явно боясь моей реакции.