— Меня, если честно, тоже, — признаюсь я, невольно чувствуя вину перед поникшей Настей.

В конце концов, это я виновата, что картина упала. Настюха мало того, что спасла нас нарисовав такую же, так еще и рискует карьерой, если всё вскроется.

В то, что Денис окажется мудаком верить не хочется, от слова совсем. И признаться Юнусову мы уже не можем… замкнутый круг.

— Ой, вот только не надо корчить эту траурную мину, — рычит Золотарева, правильно считав мои эмоции. — У тебя на фейсе написано: если бы да кабы, выросли грибы. Если бы ты отшатнулась или отказалась со мной идти — всего этого бы не было, — очерчивает пальцем пространство вокруг нас.

— Может ты и права. В конце концов, он же не знал куда мы точно пойдем. Смотреть камеры за весь день — верх идиотизма. У меня останешься или поедешь к Глебасику?

— У тебя, моя кошечка, — томным голосом изрекает Настька. — Надеюсь, Ден не обе кровати посыпал кормом с курицей?

— Не надейся, — хохочу я. — Давай посмотрим фильм, и спать. Утром сходим в салон, намарафетимся перед мероприятием, а после прижмем яйки твоему горе-пикаперу.

«А облака — белогривые котятки! Настенька, давай вставай, и бегом на зарядку!».

Что это за…?

Трезвонить эта мелодия не перестаёт, и, в добавок ко всему, к ней присоединяются еще и слюни рычащего Денчика. Конечно, мы в такую рань никогда не встаем, и я его праведный гнев вполне себе разделяю.

— Выключи этот кошмар! — стараюсь сильно не орать несмотря на то, что очень хочется. — Сколько времени?

— Не могу найти сотовый, — хнычет Настя, шаря руками по моей подушке и одеялу.

Однако её опережают. Денду надоедает это зазывание, и пёсель хватает телефон зубами, уносясь с ним в далёкую даль. Туда ему и дорога.

— Десять утра! Ненавижу тебя, — шиплю я.

— Вообще-то это не рано, — наглеет коза и начинает задирать ноги прямо в кровати. — Во сколько же ты обычно встаёшь, если для тебя это рано? С псинкой, между прочим, гулять нужно.

— Оставь свои нравоучения при себе. Мы с Деном — поздние пташки.

Кровать подо мной продолжает трястись, и приходится приоткрыть один глаз. Кто с утра заказывал макаку-брейкдансера?

— Господи, что ты, чёрт возьми, делаешь? И какого фига спишь в моей кровати? — негодую.

Настя взирает на меня своей сонной, но улыбающейся моськой и наконец прекращает свои акробатические пируэты:

— Детка, ты была великолепна! Обязательно вечером повторим.

— Дура, — ухмыляюсь я и с особой радостью выпихиваю её с кровати. — Раз ты полна энергии и сил — дуй в ванную первая, и завтрак с тебя, — бормочу сонно, не забывая перевернуться на другой бок. Там подушечка холоднее…

Я врожденная «сова» и чисто физически не могу рано просыпаться.

Нет, разумеется, я согласна, что уже далеко не утро, но кого это волнует?

Если бы в мире настало глобальное похолодание только из-за того, что солнышко Алёна еще почивает на перине, то да… А так — спим и ни на кого не отвлекаемся!

«Почему я не оставила тебя в сугробе рядом с галереей?» — вполне серьезно думаю я, когда в лицо прилетают брызги ледяной воды.

Нехорошее дежавю какое-то.

Только на этот раз — это не Катя.

— Полчаса прошло! Завтрак стынет, — голосом занудной жены ворчит Золотарева.

Ещё и наглости хватает содрать с меня одеяло. Я даже Денду не позволяю такого. Свинья мелкая, кто же так будит человека? В медленный сон попала…

Теперь весь день коту под хвост!

Почему мы, «совы», жалеем этих чертовых «жаворонков», а они каждый раз плюют нам в самое сердечко? Впредь не буду прерывать просмотр сериалов на самом интересном месте из-за того, что кому-то приспичило лечь спать. Даешь обоюдный эгоизм!

Кое-как я ползу в душ, а потом за стол, где меня ожидает царский завтрак и одна насупившаяся художница.

— Я, конечно, всякое видела, но, чтобы собака писала в унитаз⁈ — спустя вечность бурчит Настя, пока я, довольная своим «утром» и отмщением от пупсика, уплетаю заказанный ею омлет.

— Ты хоть с унитаза успела слезть или как? Ден у меня — настоящий мужик, в кустики редко бегает. Ты попробуй зимой на снегу пописай, а него лапки и Фаберже. Да и помнится, кто-то вчера шибко переживал, куда он относит свои какашки. Узнала? — не стесняясь, ржу я, ловя злой взгляд подруги.

Художница обиженно отворачивается к панорамному окну и молча утыкается в свой телефон.

Правда надолго ее обиды не хватает.

— А ты можешь работать челюстями активнее, пожалуйста, — всё еще куксится казюля. — Нам нужно успеть навестить другого писающего Денчика.

— А к нему ты тоже ворвешься в туалет?

— Да ты… Да я… — бесится Настя, но потом и сама хохочет до слез.

И добавить нечего: ты да я — из одной бочки со смехуечками выползли.

— Нам тут волосы не сожгут⁈ — достаточно громко, чтобы её услышали все, говорит Настя, едва мы переступаем порог местного салона красоты.

Если эта избалованная фифа и дальше будет так воротить свой нос, то точно сожгут… А мои бедные волосы еще после вчерашнего не отошли.

Я резко торможу и с шипением одергиваю возмущающуюся Настю. Потому что в маникюрном зале замечаю перекаченную фигуру фитнес-хлебушка.

Вряд ли Глебасик настолько себя любит, что даже в Пересвете побежал делать маникюр.

— Не ори! Ты зачем своему братцу сказала, что мы здесь?

— Сдурела что ли? — сначала непонимающе рычит подруга, а потом замечает своего братца и быстро идет к нему. — Опачки, какие люди! Глеб, ты решил выгулять свою силиконовую выхухоль?

Катя зычно матерится, но быстро берет себя в руки и делает вид, что рада нас видеть. Вытаскивает недосушенные коготки из лампы и целует воздух рядом с моей щекой. С Настей такой фокус она, предусмотрительно, решает не инициировать.

А еще Катя решает показать всем насколько я плохая подруга.

— Алёна, дорогая, почему ты не сказала мне про приём? Бросила меня, подружка? Если бы не Глебушка… — она жеманничает перед ним, смахнув невидимую пылинку с его свитера, и садится обратно к недовольному мастеру.

— Если бы ты позвонила мне или приехала в отель, то узнала бы всё сама, — любезно бросаю в Катю шпильку. — Нас уже мастера ждут. Увидимся вечером.

Я намеренно не спрашиваю, как она доберется или где будет переодеваться. Её вещи остались в моем номере, но вечерних платьев там нет.

Да, я, пожалуй, мстительная сучка, но Катька даже не извинилась за вчерашнее и не поинтересовалась, где я.

Зато в салон побежала, сверкая пятками.

— Как же меня бесит эта твоя Дурницея, — тянет Настюшка.

— Кто?

— Капец, ты, конечно, древняя. Дурницея — это наша необремененная интеллектом выхухоль. Мисс Кейт Шнобель.

— А выглядишь приличным человеком, — ухмыляюсь я, ловя в зеркале веселый взгляд моего мастера.

— Это ещё почему? — скалится она. — Сойдет за комплимент. Знание сленга нынче в почете, старушка ты моя. И, кстати, прошу обратить внимание, что я этой овце выбрала ещё самое безобидное имечко.

— Конечно, конечно. Ты, главное, с Дениской уж будь поласковее. Пораньше поедем, надеюсь перехватим его.

— Да я всё ещё надеюсь, что этот козлик не станет так мелочно мстить. Я бы на его месте вообще за предыдущие дни камеры не смотрела.

— Вдруг парень заядлый эстет, а ты его говняшей обозвала, — хохочу я.

— А она не может жить без приключений. Задница чересчур вертлявая, — вклинивается в наш разговор ехидный голос Глебасика.

И чего ему рядом со своей «правой палочкой Твикс» не стоялось? Лучше бы помог своей даме сердца и члена определиться с цветом когтей, а не сюда топал — уши греть.

Я из-под ресниц наблюдаю за очередной пикировкой Насти и её брата, украдкой его разглядывая. Красивый, зараза, пока рот не откроет.