— Вы всё правильно услышали, — сказал Виктор спокойно. — Поэтому предлагаю завершить этот разговор в цивилизованных рамках.

Если бы в этот момент с потолка спустился цирковой медведь в галстуке, я бы удивилась не намного сильнее.

— Агата? — Вера Павловна прищурилась. — Что это за дешёвый спектакль?

— Поверьте, — сказала я, ещё не до конца понимая, что делаю, — дешёвые спектакли я не люблю.

Виктор едва заметно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Или интереса. Или оба варианта сразу, а мне от этого стало ещё опаснее дышать.

Вера Павловна выпрямилась.

— Значит, так, — сказала она. — Очень хорошо. Посмотрим, как этот цирк поможет тебе в суде.

— Обязательно посмотрим, — ответил Виктор.

Она развернулась так резко, что её пальто взметнулось, как знамя личной войны, и ушла к дверям кабинета нотариуса. Только каблуки застучали. Я стояла, чувствуя, как у меня дрожат руки — от ярости, унижения, облегчения и ещё какой-то дикой, неуместной смеси чувств, в которой было, к моему ужасу, облегчение от того, что кто-то наконец встал рядом, а не напротив.

— Вы совсем с ума сошли? — прошипела я, едва дверь за ней закрылась.

— Есть немного.

— Зачем вы это сказали?

— Чтобы она отступила.

— Она не отступит. Она теперь меня сожрёт.

— Нет, — сказал он. — Теперь она будет думать.

— Это хуже.

Он неожиданно усмехнулся.

— Не всегда.

Я смотрела на него и понимала, что должна уйти. Немедленно. Сейчас. Пока этот день окончательно не превратился в завязку романа, за который меня бы осудили все разумные подруги.

Но я не ушла.

Потому что, как это часто бывает с катастрофами, у катастрофы был очень убедительный голос.

— Почему вы это сделали? — спросила я уже тише.

Виктор на секунду замолчал.

— Потому что не люблю, когда сильных женщин загоняют в угол и называют это порядком.

Это было слишком хорошее предложение для такого человека. Слишком точная фраза. Слишком вовремя. Я сразу насторожилась ещё сильнее.

— Вас учили говорить вещи, после которых женщина должна растеряться?

— Нет. Я обычно говорю хуже.

— Охотно верю.

Из кабинета выглянула секретарь и пригласила Веру Павловну внутрь. Меня попросили подождать ещё десять минут. Прекрасно. Просто прекрасно. День, как видно, решил не останавливаться на достигнутом.

Я села обратно. Виктор остался стоять рядом, и от этого почему-то стало ещё труднее собраться.

— Я не приму решение сейчас, — сказала я.

— Я и не прошу сейчас.

— Но вы уверены, что приму потом.

— Да.

— С чего такая вера в человечество?

— С того, что у вас слишком умные глаза для бессмысленного героизма.

Я хотела ответить язвительно, но не успела: телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от няни.

Степан отказывается обедать, пока Кеше не сделают операцию. Я, кажется, проигрываю динозавру.

Я закрыла лицо ладонью.

— Что случилось? — спросил Виктор.

Я показала ему сообщение прежде, чем успела подумать, что делаю. Он прочитал. И вдруг сказал совершенно серьёзно:

— Если хотите, я пришлю водителя с ремкомплектом.

Я уставилась на него.

— Вы… что?

— Суперклей, пластик, пару игрушечных креплений. У нас в детском отделении есть хороший специалист по катастрофам такого масштаба.

Я фыркнула. А потом всё-таки засмеялась. Снова.

И это было очень, очень плохо.

Потому что в тот момент, когда женщина начинает смеяться рядом с мужчиной, от которого по всем законам самосохранения надо бежать, всё обычно становится только сложнее.

А моя жизнь, откровенно говоря, и без того уже достигла впечатляющих высот в жанре «куда ещё хуже».

Я не люблю сюрпризы, пустые разговоры и людей, которые драматизируют без пользы. Но больше всего я не люблю тот редкий вид хаоса, который вдруг проникает в тщательно выстроенную систему и начинает вести себя там как у себя дома. Обычно я такие вещи пресекаю быстро. Холодно. Эффективно. С минимальным количеством шума и максимальным результатом.

Проблема Агаты Громовой заключалась в том, что она не была хаосом в привычном смысле.

Она была угрозой куда неприятнее: живым фактором, который не укладывался в мой план и при этом подозрительно хорошо в него вписывался.

Когда я вышел из нотариальной конторы и сел в машину, первым желанием было попросить водителя ехать медленнее. Не потому, что я куда-то опаздывал. Наоборот. Потому что мне нужно было несколько минут тишины, чтобы понять, какого чёрта я только что сделал.

— В офис, — сказал я коротко.

— Да, Виктор Андреевич, — кивнул Сергей.

Машина тронулась. За окном город был серым, мокрым и раздражённо красивым той особенной столичной красотой, которая всегда как будто говорит тебе: «Да, я дорогой, сложный и временами невыносимый. Можешь восхищаться молча». В другой день я бы уже открыл планшет, просмотрел почту, сделал три звонка и успел мысленно уволить пару человек. Но сегодня вместо отчётов и цифр я видел светло-карие глаза женщины, которая смотрела на меня так, будто я одновременно мерзавец, психиатрическая ошибка и потенциальная налоговая проверка.

Честно говоря, она была не так уж неправа.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Запах хлеба и корицы.

Вот что меня раздражало больше всего.

Не её упрямство. Не язвительность. Не тот факт, что она не растаяла от перспективы решить все свои проблемы за один контракт. Нет. Меня раздражало, что я вообще запомнил, как она пахнет. Не духами — от них в приёмной было бы только легче. Нет, от неё пахло чем-то человеческим, тёплым и домашним. Будто она утром обнимала ребёнка, варила кашу, торопливо собиралась, бежала под дождём и всё равно принесла с собой в этот стерильный бумажный мир живую реальность. Хлеб. Корица. Тепло. Дом.

Я не любил дом как идею.

Дом — это место, где рано или поздно кто-то начинает требовать от тебя то, чего ты не обещал. Любви. Мягкости. Участия. Правильных слов. Терпения. У меня отлично получались деньги, решения, ответственность и контроль. С остальным мы давно расстались по взаимному согласию.

Телефон завибрировал. На экране высветилось: Отец.

Разумеется.

Я ответил не сразу. Дал ему пять гудков — маленькая, бесполезная форма внутреннего сопротивления. Андрей Викторович наверняка знал, что я смотрю на экран. Возможно, именно поэтому звонил так рано.

— Да, — сказал я.

— Ты был у нотариуса?

Вместо приветствия. Как всегда.

— Был.

— И?

— Работаю над вопросом.

— У тебя три месяца до тридцати семи, Виктор.

— Спасибо, я умею считать.

— Иногда не похоже.

Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в затемнённом стекле. Выражение лица было знакомым: спокойное раздражение человека, который слишком давно ведёт один и тот же разговор.

— Если ты позвонил, чтобы напомнить мне условия завещания, можешь не утруждаться.

— Я позвонил, чтобы понять, насколько серьёзно ты относишься к семейному бизнесу.

Я коротко усмехнулся.

Семейный бизнес. Какая уютная формулировка. Если бы кто-то написал историю нашей семьи для рекламного буклета, там наверняка были бы слова «традиции», «доверие», «наследие» и, возможно, «честность». В реальности под этими словами чаще всего скрывались контроль, холод, соревнование и привычка не говорить о важном напрямую, если можно превратить это в систему условий и взаимных обязательств.

Соболев Медикал был построен не на любви. Он был построен на воле, страхе проиграть и почти болезненной вере моего отца в то, что всё стоящее должно доставаться через давление. Видимо, поэтому даже завещание у него получилось с характером шантажа.

— Более чем серьёзно, — сказал я.

— Тогда женись.

— Гениально. А я-то думал, всё сложнее.

Он проигнорировал сарказм. Тоже как всегда.