— Ты сам довёл ситуацию до абсурда. Тридцать шесть лет. Ни брака, ни детей, ни намёка на нормальную семейную конструкцию. Как будто ты собираешься жить в стерильной лаборатории.

— Иногда это звучит привлекательнее, чем семейные обеды с тобой.

— Юмор — плохая замена наследнику.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается старая, привычная злость. Не яркая. Не горячая. Холодная, вычищенная до блеска, как хирургический инструмент.

— Тебе нужен не наследник, — сказал я. — Тебе нужна иллюстрация собственной правоты.

— Мне нужна стабильность. Империи не держатся на одиночках.

— Зато отлично держатся на тиранах, да?

Он помолчал. Я тоже. За окном мелькали мокрые фасады, редкие прохожие, кофейни, аптеки, город, которому было глубоко плевать на завещания, власть и семейные неврозы.

— Ты нашёл кандидатку? — спросил он наконец.

Я слишком поздно понял, что пауза выдала меня.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— То и значит.

— Кто она?

— Женщина.

— Спасибо, сын. Уточнение бесценное.

— Всегда рад помочь.

Он шумно выдохнул. Я представил, как он стоит у окна в своём кабинете, держит телефон так, будто разговаривает не со мной, а с временной неэффективностью вселенной.

— Смотри не ошибись, — сказал он. — Мне не нужна авантюристка.

Перед глазами вдруг встало лицо Агаты в тот момент, когда она сказала Вере Павловне: «А заодно алкоголика с приступами ярости». Ни тени кокетства. Ни тени страха. Только усталость, гордость и ярость женщины, которую слишком долго пытались согнуть.

— Нет, — сказал я. — Она не авантюристка.

— Тогда кто?

Я помедлил. И ответил честно — возможно, честнее, чем собирался.

— Проблема.

Отец коротко усмехнулся.

— Иногда это лучше, чем пустышка. Действуй.

Он сбросил вызов первым. Тоже как всегда.

Я убрал телефон и несколько секунд смотрел на свои руки. Спокойные. Чистые. Уверенные. Руки человека, который умеет оперировать цифрами, контрактами, активами, кризисами. Не людьми. С людьми всё всегда грязнее.

В офисе меня ждали три совещания, один конфликт с региональным директором, проблемы с новым филиалом и пачка документов на подпись. Нормальный день взрослого мужчины, который давно выбрал работу как самый понятный способ не разбираться в себе. Обычно этого хватало. Сегодня — нет.

Потому что где-то между мокрым городом, звонком отца и раздражающим ощущением чужого запаха я уже понимал неприятную вещь: Агата не была просто удобным решением.

Удобные решения не вызывают желания вернуться к разговору в голове. Не заставляют вспоминать интонации. Не производят впечатление женщины, которой хочется помочь не только потому, что это выгодно.

А мне, судя по всему, захотелось.

И это мне категорически не нравилось.

В кабинете было прохладно. Я любил, когда воздух немного холоднее, чем комфортно. Это дисциплинировало. Как и всё остальное вокруг: тёмное дерево, стекло, серые стены, ровные линии, порядок без лишней роскоши. Мой кабинет производил на людей нужное впечатление — здесь не кричали, не истерили и не пытались играть со мной в эмоциональные игры. Во всяком случае, если были умны.

Я снял пиджак, бросил его на спинку кресла и подошёл к окну. Москва шевелилась внизу, как дорогой механизм. Машины, люди, маршруты, сделки, опоздания, встречи. Я всегда любил системы. Если достаточно долго смотреть на хаос, в нём тоже можно увидеть закономерность. Главное — не путать живое с управляемым.

Телефон снова вспыхнул. На этот раз сестра.

Я ответил сразу.

— Что случилось, Катя?

— А почему сразу «что случилось»? — возмутилась Екатерина. — Может, я соскучилась.

— Ты соскучилась только в двух случаях: если тебе что-то надо или если ты хочешь обсудить семейный цирк.

— Хорошо, — сказала она. — Сегодня оба варианта.

Я невольно улыбнулся. Катя была единственным человеком в нашей семье, с которым я мог позволить себе не держать броню на максимуме. Возможно, потому что она и так знала, где у меня слабые места, и давно перестала использовать это как оружие.

— Говори.

— Во-первых, в субботу ужин у отца.

— Нет.

— Виктор.

— Катя.

— Он просил, чтобы ты был.

— Тогда тем более нет.

Она фыркнула.

— Ты же понимаешь, что этим только подтверждаешь его теорию про эмоционально недоразвитых мужчин у власти?

— У него много теорий. В основном бесполезных.

— Эта, к сожалению, частично рабочая.

Я сел в кресло и провёл ладонью по лицу.

— Что во-вторых?

Она на секунду замолчала. А потом голос у неё стал мягче.

— У тебя кто-то появился?

Я медленно поднял взгляд. На столе лежали бумаги, планшет, чёрная ручка, график по одному из филиалов. Всё привычное. Понятное. Логичное. И на этом идеально упорядоченном фоне вопрос Кати прозвучал почти как насмешка.

— С чего ты взяла?

— С того, что ты говоришь как человек, который одновременно зол и занят мыслями не про работу. Обычно это или женщина, или уголовное дело. Надеюсь, всё-таки женщина.

— Сильная аналитика.

— Спасибо. Так что?

Я откинулся на спинку кресла.

— Есть одна кандидатура.

— Господи, ты даже про женщин говоришь как HR-директор.

— Меня устраивает.

— А её?

Я коротко усмехнулся.

— Пока нет.

Катя рассмеялась.

— О, это уже интересно. Кто она?

— Тебе бы понравилась формулировка: умная, язвительная, не впечатляется деньгами и, кажется, готова меня пристрелить.

— То есть идеальная.

— То есть проблема.

— Виктор, — сказала Катя слишком ласково, а это всегда означало, что сейчас будет что-то неприятно точное, — тебе именно такая и нужна.

Я промолчал.

— Только не вздумай вести себя как обычно, — продолжила она.

— Это как?

— Как человек, который сначала всё превращает в сделку, а потом удивляется, почему никто не хочет добровольно жить у него в эмоциональной тундре.

— Очень поддерживающе.

— Всегда пожалуйста. Так вы придёте в субботу?

Я посмотрел в окно и почему-то представил Агату за длинным столом напротив моего отца. Её прямую спину. Тот взгляд, которым она умеет резать без ножа. И как отец, к своему собственному раздражению, почти наверняка начал бы её уважать после первой же ответной реплики.

Опасная мысль.

Слишком живая.

— Возможно, — сказал я.

— Ого. Я это записала мысленно. Ещё что-нибудь невероятное случится сегодня?

— Да. Я подумаю, прежде чем бросить трубку первым.

— Врёшь.

— Конечно.

Она засмеялась, пожелала мне не облажаться и отключилась.

Я остался в тишине. Потом нажал кнопку селектора, вызвал помощника, провёл два совещания, подписал документы, жёстко поставил на место директора филиала, который решил, что экономия на персонале — это инновационная стратегия, и даже успел почти вернуть себе привычное внутреннее равновесие. Почти.

Но ближе к вечеру, когда офис опустел и в окнах города зажглись огни, я всё равно достал с полки одну из пластинок. Старый винил всегда работал лучше любого психоанализа. На этот раз — The Beatles. Игла мягко коснулась дорожки, и кабинет наполнился музыкой, которая у нормальных людей ассоциируется с молодостью, свободой и чем-то светлым. У меня — с редкими вечерами, когда мать была ещё жива и умела смеяться так, что отец на несколько минут переставал быть центром любой комнаты.

Я налил себе немного виски, сел у окна и понял, что думаю не о матери, не об отце и не о завтрашнем совещании по инвестициям.

Я думал о женщине, которая сначала отказала мне так, будто это честь, а потом смеялась в приёмной нотариуса, прижимая к груди телефон с голосом ребёнка, кричавшего про сломанный хвост динозавра.

Нелепо.

Слишком живо.

Слишком не по плану.

Я сделал глоток и поморщился. Виски сегодня казался резче обычного. Или это просто у меня внутри что-то сдвинулось на полмиллиметра — достаточно, чтобы вся система начала раздражающе поскрипывать.