— Не просто так.

— А как?

Я молчала, и он всё понял раньше, чем я успела подобрать слова.

— Тебе придётся что-то сделать, — сказал он. Не вопрос. Опять констатация.

— Да.

— Что?

И вот тогда я совершила, наверное, единственно возможную глупость в той ситуации — сказала правду.

— Он предложил фиктивный брак.

Степан моргнул.

Захар уставился на меня так, будто я сообщила, что завтра мы всей семьёй переезжаем жить в космос.

— Что? — переспросил он.

— Формально. На год. Чтобы помочь нам и…

— И ты рассматриваешь это? — перебил Захар.

В его голосе было столько всего сразу — ужас, обида, злость, недоверие, — что мне стало трудно дышать.

— Я не сказала, что согласилась.

— Но думаешь об этом.

— Да.

Он резко встал. Стул скрипнул по полу так неприятно, будто сама квартира возмутилась вместе с ним.

— Это ненормально.

— Я в курсе.

— Ты даже не знаешь его!

— Знаю достаточно.

— Что именно? Что у него дорогие часы и странные идеи?

Я вскинула голову.

— Захар.

— Нет, правда. Это звучит как начало криминальной хроники. «Отчаявшаяся мать двоих детей доверилась богатому психу». Отличный план.

Если бы это сказал кто-то взрослый, я бы, возможно, даже оценила точность формулировки.

Но это говорил мой сын.

Мой испуганный, злой, раненый сын, который уже слишком много видел.

— Я не собираюсь доверяться, — сказала я жёстче, чем хотела. — Я собираюсь думать.

— О чём тут думать? — Он почти сорвался. — Ты хочешь привести в нашу жизнь какого-то мужика ради денег?

И вот тут меня ударило.

Не пощечиной. Хуже. Узнаванием.

Точно такими словами, почти тем же тоном однажды орал Борис — в другой ситуации, на другую тему, но с той же мужской яростью, от которой у меня тогда руки становились ледяными. Захар не был Борисом. Он был ребёнком. Он был напуган. Но память не спрашивает разрешения — она просто врезает тебя в прошлое, когда хочет.

Наверное, он что-то увидел в моём лице, потому что на секунду растерялся.

Но было уже поздно.

— Как всегда, да? — сказал он с отчаянием. — Опять ради нас? Всё время ради нас!

У меня в ушах будто что-то хлопнуло.

— Иди к себе, — сказала я.

— Мам…

— Я сказала — иди к себе.

Он побледнел, сжал губы и пошёл в комнату. Не хлопнув дверью. Даже это было хуже хлопка.

Степан смотрел на меня огромными глазами.

— Я тоже плохой? — спросил он шёпотом.

И вот тогда я едва не распалась окончательно.

— Нет, малыш, — сказала я, опускаясь перед ним на корточки. — Ты не плохой. И Захар не плохой. Просто… всем страшно.

— А тебе?

Я улыбнулась так, как умеют улыбаться только матери — когда внутри всё трещит, а снаружи надо быть тёплой.

— И мне.

Он подумал. Потом прижал ко мне Кешу.

— Тогда возьми динозавра. Он храбрый.

Если бы кто-нибудь в этот момент заглянул ко мне на кухню, он бы увидел взрослую женщину на полу, маленького мальчика в пижаме и пластмассового динозавра с плохо приклеенным хвостом. И, вероятно, решил бы, что это странная инсталляция о материнстве.

Возможно, был бы прав.

Потом был обычный вечер. Настолько обычный, насколько вообще можно назвать обычным вечер после разговора о фиктивном браке. Я уложила Степана, поцеловала его в макушку и выслушала серьёзную просьбу не забыть завтра покормить Кешу кашей, «чтобы хвост быстрее выздоровел». Потом постояла у двери комнаты Захара. Он лежал лицом к стене и делал вид, что спит.

Я не вошла.

Потому что иногда материнство — это не только уметь говорить. Иногда это понимать, когда нужно молчать.

На кухне было тихо. Чай давно остыл. За окном дождь лупил по подоконнику с настойчивостью коллектора. Я села за стол, вытащила визитку и долго смотрела на неё.

Потом взяла телефон.

Отложила.

Снова взяла.

Снова отложила.

Потому что пока ты не набрал номер, всё ещё можно считать это теорией. Катастрофа существует только в воображении. Возможность не вступила в силу. Жизнь ещё не повернула.

Но потом я подумала о Захаре. О Степане. О суде. О Вере Павловне с её идеальной укладкой и юридическим ядом. И поняла, что упрямство — роскошь, которую я больше не могу себе позволить.

Я набрала номер.

Один гудок.

Второй.

Третий.

На четвёртом он ответил.

— Да.

Господи, ну конечно. Никакого «алло», никакой нормальной человеческой паузы. Просто спокойное, низкое «да», будто он сидел с телефоном в руке и ждал исключительно моего морального падения.

— Это я, — сказала я и сразу возненавидела, как глупо это прозвучало.

— Я понял.

Голос у него был такой же, как днём. Спокойный. Невыносимый. С лёгкой хрипотцой, от которой всё почему-то становилось ещё менее деловым.

— Не радуйтесь, — сказала я быстро. — Я не согласилась.

— Я и не радуюсь.

— Врёте.

— Немного.

Я стиснула переносицу пальцами.

— Мне нужно обсудить условия.

— Хорошо.

— Дети живут со мной.

— Разумеется.

— Никакой физической близости без моего прямого согласия.

— Согласен.

— Мой старший сын не обязан вас любить, уважать, слушаться и тем более называть отцом.

На том конце повисла пауза.

— Это, пожалуй, самый реалистичный пункт из всех, — сказал он наконец.

Я всё-таки фыркнула.

— И ещё.

— Да?

Я выпрямилась.

— Если вы хоть раз поднимете голос на моих детей, не говоря уже о руке, всё закончится немедленно. С компенсацией. Большой.

Теперь голос Виктора стал очень серьёзным.

— Я не поднимаю руку на женщин и детей, Агата.

И я почему-то сразу поняла, что он не врёт.

Это было плохо. Очень плохо. Доверие к мужчине в моей ситуации — вещь почти неприличная.

— Хорошо, — сказала я.

— Завтра сможете приехать ко мне?

Я замерла.

— Куда — «ко мне»?

— В дом. За городом. Если мы обсуждаем условия, вам нужно видеть место, где вы потенциально будете жить.

Логично. Опасно логично.

— Я не приеду одна.

— Я и не рассчитывал. Приезжайте с детьми.

Я провела ладонью по столу. Дерево было прохладным и шершавым. Всё вокруг казалось вдруг слишком настоящим.

— Хорошо, — сказала я. — Но это ещё ничего не значит.

— Конечно, — ответил он. — Это всего лишь осмотр места потенциального преступления.

Я невольно рассмеялась.

— Вот видите. Вы всё понимаете.

— Я стараюсь.

Он назвал адрес. Я записала. Потом повисла короткая пауза — неудобная, странно живая, как будто мы оба внезапно вспомнили, что за сухими условиями стоит что-то гораздо менее контролируемое: два незнакомых человека, одна абсурдная сделка и очень много причин всё это прекратить.

— Агата, — сказал он вдруг.

— Что?

— Спасибо, что позвонили.

Я сжала телефон крепче.

— Не делайте из этого романтический жест. Это не доверие. Это безысходность.

— Я знаю.

И вот эта его спокойная честность опять ударила сильнее, чем если бы он начал обещать невозможное.

Я отключилась первой.

Несколько секунд просто сидела и смотрела в тёмный экран. Потом положила телефон на стол и поняла, что у меня дрожат руки.

Вот и всё.

Жизнь снова повернула.

И, как обычно, не спросила, удобно ли мне.

Когда она позвонила, я уже знал, что это будет она.

Это не интуиция. Я вообще не люблю приписывать здравому анализу мистические свойства. Просто вероятность была высокой, а я слишком хорошо понял её ситуацию, чтобы надеяться на красивый отказ до конца. Отчаяние — не слабость. Отчаяние — это точка, в которой человек перестаёт выбирать между хорошим и плохим и начинает выбирать между плохим и катастрофическим.

Агата была достаточно умной, чтобы это понимать.

И достаточно гордой, чтобы ненавидеть себя за понимание.