Я сидел в кабинете у себя дома. На проигрывателе тихо крутились The Beatles — старый, немного потрескивающий винил, который я ставил в те вечера, когда не хотел слышать новости, отчёты и собственные мысли. Помогало редко, но привычки вообще редко обещают результат. Их задача — создавать иллюзию, будто в мире есть повторяемость.

За окном было темно. По стеклу стекал дождь. На столе лежал открытый ноутбук с проектом договора, и я уже третий раз перечитывал один и тот же пункт, не вникая в смысл, потому что в голове вместо юридических формулировок крутилось её: «Это не доверие. Это безысходность».

Честная фраза.

Хорошая.

И неприятно точная.

После звонка я встал, подошёл к бару, налил себе воды и поймал себя на том, что улыбаюсь. Не широко. Не идиотски. Но достаточно, чтобы разозлиться на себя окончательно. Мне не следовало радоваться даже этому маленькому шагу. Всё происходящее должно было оставаться на уровне сделки. Рациональной конструкции. Юридически оформленного компромисса между двумя взрослыми людьми.

Тогда почему я запомнил её смех?

Это был не кокетливый смех женщины, которая хочет понравиться. Не тот социальный, отрепетированный звук, которым люди украшают пустые разговоры. Агата смеялась так, будто сама удивилась, что ещё умеет. Коротко, устало, по-настоящему. И от этого в ней становилось ещё больше жизни, чем мне хотелось бы замечать.

Я вернулся к столу и вызвал Дениса.

Мой помощник был человеком редкого таланта: он не задавал лишних вопросов, не делал трагедии из странных поручений и никогда не смотрел на меня так, будто оценивает моё психическое состояние. За это я ценил его почти так же высоко, как нормальных хирургов и честных бухгалтеров.

— Денис.

— Да, Виктор Андреевич.

— Завтра ко мне приедут гости. Подготовьте комнаты на втором этаже.

— Для взрослых?

— Для женщины и двух детей.

На том конце воцарилась идеально выдержанная профессиональная пауза. Примерно полторы секунды безмолвного уважения к моему праву на внезапную частную жизнь.

— Понял, — сказал Денис. — Какие пожелания?

— Для младшего нужна детская. Что-нибудь про динозавров, но без вкусового преступления. Для старшего — книги, конструкторы, нормальный письменный стол, лампа. И уберите из библиотеки на втором этаже всё, что касается корпоративных судов и медицинского страхования. Подростки и без того недостаточно счастливы.

— Хорошо.

Я чуть помедлил.

— И… пусть на кухне будет что-то нормальное для детей. Без изысков. Без трюфельного абсурда.

— Принято. Аллергии, ограничения?

Я нахмурился.

Хороший вопрос. Я не знал.

И почему-то это ощущалось как личный просчёт.

— Пока нет информации, — сказал я. — Подготовьте базово.

— Сделаю.

Я отключился и на секунду задержал телефон в руке. Двое детей. Мальчики. Один — одиннадцать. Второй — четыре. Старший, судя по всему, насторожен, зол и не склонен доверять мужчинам в дорогих часах. Абсолютно оправданная позиция. Младший, судя по голосу из трубки, живёт в мире, где сломанный хвост динозавра — событие, способное изменить семейную повестку дня.

Я слабо усмехнулся.

А потом посмотрел на свой дом иначе, как не смотрел уже давно.

Он был удобным. Тихим. Продуманным. И абсолютно не приспособленным к жизни детей.

Слишком много острых углов. Слишком много светлых ковров. Слишком мало хаоса.

Пугающая мысль: возможно, именно поэтому он и был мне так удобен.

Я поднялся на второй этаж и прошёл по коридору. Полы — тёплое дерево, стены — светлые, нейтральные, в духе людей, которые однажды решили, что вкус должен быть незаметным. Гостевая комната. Ещё одна. Кабинет. Маленькая библиотека. Пространства было достаточно. Но пространство без людей — это не дом. Это архитектурное заявление.

Я остановился в дверях одной из будущих детских комнат и вдруг представил: маленький мальчик с пластмассовым динозавром стоит посреди этой идеальной, тихой комнаты и решает, достойно ли здесь жить Кеше. Картина была настолько абсурдной, что я невольно покачал головой.

— Докатился, — сказал я вслух.

Пугающе быстро.

Телефон снова завибрировал.

Отец.

Разумеется.

Я ответил сразу — не потому, что хотел. Просто если не ответить, он позвонит снова. И снова. И, возможно, пришлёт кого-нибудь с вопросом, не умер ли я от недостатка семейных ценностей.

— Да.

— Завтра в восемь ужин у меня, — сказал он. Не спросил. Сообщил.

— Нет.

— Виктор.

— Андрей Викторович.

— Не изображай остроумие. Это не идёт твоему характеру.

— А твоему — диктатура, но ты же не стесняешься.

Он шумно выдохнул в трубку. Я представил, как сжалась его челюсть. Хорошо. Иногда полезно напоминать отцу, что я не филиал его воли.

— Мне нужно видеть тебя, — сказал он. — И твою… ситуацию.

Интересно. Уже чувствует. Или догадывается. У него всегда было отличное чутьё на слабые места в чужих оборонительных линиях.

— Ситуация не экспонат.

— Посмотрим.

Я помолчал.

И вдруг понял, что не хочу приводить Агату к нему слишком рано. Не потому, что сомневался в ней. Скорее наоборот. Я слишком хорошо представлял, как этот ужин может выглядеть: отец задаёт точные, жестокие вопросы. Агата отвечает. И между ними мгновенно вспыхивает тот редкий вид взаимного раздражения, который почему-то легко превращается в уважение. А мне потом придётся сидеть между двумя людьми, каждый из которых умеет говорить правду как оружием.

Слишком рано.

— Не завтра, — сказал я. — Когда сочту нужным.

— Ты забываешься.

— Нет. Это ты забываешь, что компания ещё не твоя в полном смысле слова.

Повисла короткая, ледяная пауза.

— Осторожнее, Виктор, — сказал отец. — Иногда ты слишком уверен, что незаменим.

— А ты слишком уверен, что все вокруг обязаны хотеть тебе нравиться.

Я отключился первым.

Некоторое время стоял неподвижно, глядя в темноту за окном, пока внутри медленно, ровно кипела знакомая злость. Странно, но теперь в этой злости было что-то ещё. Не только старое раздражение на отца. Что-то более острое. Как будто сама мысль о том, что он будет оценивать Агату, уже казалась мне невыносимой.

Это было лишнее.

Очень.

Я не имел права так реагировать. Пока нет.

Я вернулся в кабинет, выключил музыку и сел за договор. На экране белел текст — сухой, юридически чистый, бездушный в лучшем смысле этого слова. Я начал вносить правки.

Пункт 4.1. Дети Агаты Громовой проживают совместно с ней в доме Виктора Соболева на протяжении всего срока действия договора.

Пункт 4.2. Любые решения, касающиеся воспитания, образования, медицинского сопровождения и повседневного режима детей, принимаются Агатой Громовой самостоятельно либо по согласованию сторон.

Пункт 7.3. В случае проявления любой физической агрессии или угрозы в адрес детей договор подлежит немедленному расторжению с выплатой компенсации…

Я остановился.

Слово «агрессия» вдруг резануло неприятно остро.

Обычно я спокойно отношусь к формулировкам. Работа научила. Но сейчас перед глазами почему-то встало лицо Агаты в тот момент, когда она произнесла это условие в трубку. Не истерика. Не театральность. Низкий, очень собранный голос человека, который уже знает цену таким пунктам.

Я медленно откинулся в кресле.

Кто тебя так научил, Агата?

Покойный муж? Жизнь? Оба?

Мне не следовало об этом думать.

Не следовало представлять её прошлое слишком живо. Не следовало чувствовать даже тень ярости на человека, которого уже нет в живых. Но я чувствовал. Спокойную, холодную, неприятную ярость, потому что женщины не выдвигают таких условий на пустом месте.

В дверь тихо постучали.

Домработница, Марина Сергеевна, заглянула внутрь.

— Виктор Андреевич, я оставила ужин на кухне.

— Спасибо.

Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась.

— Простите, что спрашиваю… детей какого возраста ждать завтра?