— Скромность вам к лицу.

— Это не скромность. Это статистика.

Я снова опустила взгляд в текст. И вдруг поняла, что мне страшно.

Не потому, что условия плохие. Как раз наоборот.

Потому, что когда невозможное начинает выглядеть разумным, очень легко не заметить момент, в который ты уже зашёл слишком далеко.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Конечно.

— И обсудить это с детьми.

— Разумеется.

Он всё время отвечал вот так. Спокойно. Без давления. И это, как назло, делало его ещё опаснее. Если бы он хоть раз попробовал нажать, поторопить, уязвить — мне было бы проще выставить его вон из собственной головы.

Но он не делал ничего удобного для моей обороны.

Когда мы уже собирались уходить, Степан вдруг спросил:

— А у вас есть собака?

Я застыла.

Виктор — тоже. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Нет, — сказал он.

— Жаль. Я бы хотел собаку.

— А я бы хотел яхту, — мрачно заметил Захар. — Но жизнь полна разочарований.

— Удивительный у вас семейный оптимизм, — сказал Виктор.

— Это наследственное, — ответила я.

Мы вышли на крыльцо. Воздух был холодным, пахло мокрой землёй и соснами. Я уже собиралась попрощаться, когда Степан вдруг обнял Виктора за ногу. Просто так. Без предупреждения. Как умеют только дети — молниеносно и в самое неудобное для взрослых место души.

Я увидела, как Виктор застыл.

Секунда. Другая.

Потом очень осторожно, будто имеет дело с хрупким прибором, он положил ладонь Степану на макушку.

— Спасибо за инспекцию, — сказал он.

— Кеша сказал, что ты нормальный, — сообщил Степан.

Я закрыла глаза.

Ну всё. Теперь точно конец.

Потому что если в сделку уже вовлечён пластмассовый динозавр как моральный арбитр, назад дороги, видимо, нет.

Я понял, что попал, в тот момент, когда мальчик по имени Степан обнял меня за ногу, а я вместо нормальной взрослой неловкости почувствовал что-то совсем другое.

Не умиление даже. Хуже.

Тепло.

Настоящее, быстрое, как удар под дых, тепло, к которому я оказался совершенно не готов. Дети вообще опасны именно этим: они влезают в защитные конструкции без стука, без уважения к архитектуре личности и без малейшего интереса к тому, сколько стоила твоя эмоциональная броня.

Когда они уехали, дом стал казаться пустее, чем обычно.

Это было нелепо. Они пробыли здесь всего пару часов. Несколько чашек чая. Один инспекционный динозавр. Один угрюмый подросток, явно считающий меня социально сомнительным объектом. Одна женщина, от которой пахло холодным воздухом, хлебом и напряжением. И всё. Но после их отъезда в гостиной вдруг стало слишком тихо.

Я прошёлся по дому, сам не понимая зачем. По лестнице. Через гостиную. На кухню. Снова наверх. В комнате Степана на кровати осталась коробка от сока, которую Марина Сергеевна, конечно, уберёт. В комнате Захара одна книга стояла чуть иначе, чем я её ставил. Он всё-таки брал её в руки. Уже результат.

Я остановился посреди коридора и мысленно сообщил себе, что это абсурд. Сделка ещё даже не заключена, а я уже хожу по дому так, будто примеряю чужую жизнь.

Телефон завибрировал.

Екатерина.

— Да, — сказал я.

— Ну? — спросила сестра без приветствия. — Ты звучишь как человек, который либо купил остров, либо получил по голове чувствами.

— Второе маловероятно.

— То есть всё-таки первое?

Я усмехнулся и пошёл в кабинет.

— Она приезжала сегодня.

— О-о-о. И?

— С детьми.

— Ещё лучше. Ну и?

Я сел в кресло и посмотрел на стол, где лежал контракт. Толстая папка. Юридически безупречная конструкция. Самая безопасная форма потенциальной катастрофы.

— Младший сын считает меня “нормальным”, потому что так решил динозавр, — сказал я.

На том конце повисла пауза. Потом Катя расхохоталась.

— Господи, Витя. Я уже люблю эту семью.

— Рано.

— Для тебя всегда всё рано. Это не аргумент. А она?

Вот тут я замолчал.

Потому что сказать “она красивая” было бы неправильно. Слишком примитивно. Слишком мало. Агата не была женщиной-картинкой. Она была женщиной-присутствием. Вошла — и пространство перестроилось. В комнате с ней становилось больше жизни, больше воздуха, больше риска сказать что-то не то и получить в ответ точную, едкую фразу, после которой хочется одновременно спорить и улыбаться.

— Она осторожная, — сказал я наконец. — И очень уставшая.

Катя сразу перестала смеяться.

— Это опасное сочетание.

— Я знаю.

— Для кого?

Я посмотрел в окно.

— Для всех.

Сестра помолчала.

— Ты её уже жалеешь? — спросила она неожиданно мягко.

— Нет, — ответил я слишком быстро. — Я уважаю её.

— Это, между прочим, ещё хуже.

Я не стал спорить.

Потому что она, как обычно, была слишком близка к правде.

Вечером отец всё-таки добился своего и перезвонил ещё раз. На этот раз не с приказом, а с предложением, которое в его исполнении всегда звучало почти как угроза.

— Завтра ужин в ресторане, — сказал он. — Ты придёшь.

— Нет.

— Придёшь. И приводи свою… ситуацию.

Я закрыл глаза.

— Не называй её так.

Пауза.

Хорошо. Значит, попал ещё глубже, чем думал.

— Значит, не просто “ситуация”, — сухо заметил отец. — Интересно.

— Тебе вредно интересоваться моей жизнью. У тебя на неё аллергия.

— У меня аллергия на слабость. А жизнь твою я, к сожалению, обязан учитывать, раз ты связал её с компанией.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом темнели сосны. Чёрные, ровные, равнодушные.

— Ужин где?

Он назвал ресторан. Один из тех, где всё слишком дорого, официанты двигаются как дипломаты, а воздух пропитан чужими сделками и дорогими винами.

— Во сколько?

— Восемь.

— Хорошо.

— И ещё, Виктор.

— Что?

— Если ты решил привезти женщину ради спектакля, не трать моё время.

Я усмехнулся без всякого веселья.

— Ты, как всегда, очарователен.

— А ты, как всегда, надеешься обойти систему. Посмотрим.

Он отключился.

Я стоял, глядя в темноту, и думал о том, что завтрашний ужин — плохая идея. Но полезная. Если Агата согласится, ей рано или поздно всё равно придётся встретиться с отцом. Лучше раньше, пока у неё ещё есть возможность оценить масштаб семейного безумия и передумать до подписания.

Оставался один нюанс.

Убедить саму Агату.

Я позвонил ей только через час. Не сразу. Дал себе время придумать нейтральную формулировку и не звучать как человек, который зачем-то уже начал учитывать её присутствие в собственном расписании.

Она ответила после второго гудка.

— Да?

Усталый голос. Фоном — что-то детское, кажется мультик, и далёкое “мама, он съел колесо!” Я даже не стал спрашивать, кто именно и какое колесо. С некоторыми семьями лучше не уточнять детали, если хочешь сохранить психику.

— Это Виктор.

— Я догадалась. Вы вообще удивительно редко звучите как продавец пылесосов.

— Спасибо. Постараюсь соответствовать.

Она хмыкнула. Уже хорошо.

— Что случилось?

— Завтра ужин с моим отцом. Он хочет познакомиться.

На том конце воцарилось молчание.

Потом Агата сказала тоном человека, которому только что предложили нырнуть в прорубь с ноутбуком:

— Нет.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Я не поеду на семейный ужин к вашему отцу. Я ещё даже не согласилась. И вообще, нормальные люди не знакомят потенциальную фиктивную жену с родственниками на второй день.

— Мой отец редко даёт шанс быть нормальными людьми.

— Очень успокаивает.

Я опёрся плечом о подоконник.

— Агата, вам всё равно нужно увидеть, с чем мы имеем дело. Это часть конструкции. Он не просто отец. Он человек, который будет проверять. Давить. Смотреть, насколько всё убедительно.

— Какое счастье. Я мечтала провести вечер в компании пожилого деспота.