Я поднял глаза.

— Одиннадцать и четыре.

Марина Сергеевна кивнула с тем видом, с каким опытные женщины принимают любую новость — от семейного скандала до внезапного приезда племянников.

— Тогда я уберу стеклянные вазы из гостиной, — сказала она просто.

Я моргнул.

— Разумно.

— И ковёр из холла.

— Настолько всё плохо?

На этот раз она чуть улыбнулась.

— Виктор Андреевич, четырёхлетний мальчик и светлый ковёр — это не сочетание. Это эксперимент на выживание.

Вот за это я её и держал.

— Уберите, — согласился я.

Когда она ушла, я поймал себя на том, что смотрю на дом уже не как хозяин, а как человек, которому завтра придётся впервые за долгое время делить пространство с чем-то настоящим.

Не с женщиной на одну ночь.

Не с деловыми гостями.

Не с родственниками, которых нужно терпеть.

С жизнью.

Шумной, тревожной, детской, непредсказуемой жизнью.

И почему-то вместо раздражения я чувствовал… любопытство.

Это было совсем нехорошо.

К полуночи я закончил правки и отправил проект юристам для финальной вычитки. Потом долго стоял в тёмной кухне с чашкой чая и смотрел на сад. Дождь стих. Ветви деревьев казались чёрными чертежами на мокром стекле. Дом был тихим до звона. Обычно мне это нравилось.

Сегодня — не совсем.

Сегодня в этой тишине было что-то слишком пустое. Как будто пространство уже знало, что скоро в нём появятся чужие голоса, и заранее перестроило акустику.

Я поставил чашку в раковину и взял телефон.

Несколько секунд смотрел на экран.

Потом всё-таки написал:

Завтра можете не волноваться насчёт формальностей. Это просто встреча. Посмотрите дом, обсудим условия. Если решите отказаться — на этом и закончим.

Я отправил сообщение и почти сразу понял, что это правда.

Если она откажется, я не буду давить.

Найду другой вариант. Хуже. Рисковее. Менее удобный. Но найду.

И всё же, пока телефон лежал в моей ладони, я слишком ясно понимал одну неприятную вещь:

мне бы не хотелось, чтобы она отказалась.

Через пару минут пришёл ответ.

Я не волнуюсь. Я насторожена. Это разные виды женской интуиции.

Я усмехнулся.

И написал, прежде чем успел передумать:

Это обнадёживает. Настороженные люди живут дольше.

Ответ пришёл почти сразу:

Особенно если не садятся в машину к незнакомым мужчинам с маниакальной вежливостью.

Я смотрел на экран чуть дольше, чем следовало.

Потом набрал:

Тогда приезжайте на своей. И захватите динозавра. На случай экспертной оценки условий проживания.

На этот раз пауза была длиннее.

А потом:

Кеша едет только как независимый инспектор.

Я убрал телефон на стол и впервые за весь день рассмеялся по-настоящему. Тихо, без свидетелей, в собственной тёмной кухне.

Выглядело это, вероятно, подозрительно.

Но остановиться я уже не мог.

Потому что в этот момент всё стало совсем опасным.

Сделка начала напоминать что-то живое.

На следующее утро я проснулась с ощущением, будто меня всю ночь били подушкой, набитой тревогой.

За окном было серо, в голове — тоже. Я лежала несколько секунд, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, какой именно момент моей жизни привёл меня к тому, что сегодня я еду с двумя детьми и динозавром-инвалидом смотреть дом мужчины, предложившего мне фиктивный брак. Ответ, как обычно, был длинный, неприятный и начинался где-то в районе моего знакомства с Борисом.

На кухне было холодно. Я включила чайник, достала кашу, молоко и тот уровень материнского героизма, который позволяет в восемь утра звучать почти доброжелательно.

— Подъём, — сказала я, заходя в комнату. — Всем живым существам, включая тех, кто считает себя динозавром.

Степан сел мгновенно, как маленький солдатик, и первым делом схватил Кешу.

— Он готов, — сообщил он.

— К чему именно?

— К переезду.

Я замерла с детской футболкой в руках.

— Кто сказал, что мы переезжаем?

Он посмотрел на меня с той страшной уверенностью, которая есть только у детей и людей, верящих в астрологию.

— Ты.

— Когда?

— Вчера у тебя было лицо “мы куда-то поедем”.

Гениально. Мой младший сын, видимо, окончил секретный курс по чтению микромимики и теперь использовал знания во зло.

Захар проснулся хуже. Точнее, не проснулся — поднялся, сохранив на лице выражение человека, которого вытащили из сна в мир, не заслуживающий его присутствия.

— Доброе утро, — сказала я осторожно.

— Сомнительно, — буркнул он.

— Это всё-таки “доброе утро”, а не философский диспут.

— Тогда я воздержусь от комментариев.

Он сел за стол и с видом мученика уставился в тарелку с кашей.

— Я не голоден.

— Ты будешь голоден через час и зол через двадцать минут.

— Я уже зол.

— Вижу. Поешь.

Степан, напротив, лопал кашу так, будто собирался на Олимпиаду по выживанию. В перерывах он кормил с ложки Кешу, и мне не хватило ни сил, ни душевного ресурса выяснять, зачем пластмассовому динозавру овсянка.

Захар молчал ровно до того момента, пока я не сказала:

— После завтрака мы едем смотреть один дом.

Ложка в его руке звякнула о тарелку.

— Какой дом?

— Дом того человека.

— Того самого? — спросил он резко.

— Да.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Мам, ты вообще себя слышишь?

Я поставила кружку на стол и посмотрела на него так спокойно, как только могла. То есть примерно как человек, который очень хочет лечь лицом в муку и не вставать до весны.

— Да, слышу. И тебя тоже. Но если я хочу принять решение, мне нужно видеть, что он предлагает. Не на бумаге. Вживую.

— А мне нужно видеть психиатра, но я же не еду.

— Захар.

— Что “Захар”? Это ненормально.

— Я знаю.

— Тогда почему мы едем?

— Потому что ненормально ещё и то, что нас могут оставить без жилья, — сказала я уже жёстче. — Потому что суд — это не школьная драка, где можно победить одним видом. Потому что я обязана рассмотреть все варианты, даже если они мне не нравятся.

Он отвёл взгляд. Не потому что согласился — просто потому что услышал знакомую взрослую интонацию: дальше спорить можно, но бесполезно.

Степан поднял голову.

— А там будет еда?

Мы с Захаром одновременно посмотрели на него.

— У тебя в жизни очень верные приоритеты, — мрачно сказал старший.

— Конечно, — согласился Степан. — Если там нет еды, зачем вообще ехать?

Я рассмеялась — коротко, почти против воли. Захар тоже дрогнул лицом, хотя тут же сделал вид, что это был спазм презрения к миру.

Сборы прошли в стиле “мелкая семейная катастрофа, но уже привычно”. Степан не хотел надевать синий свитер, потому что “он делает его грустным”. Захар, наоборот, хотел надеть чёрное всё, как маленький рок-менеджер, ушедший в подполье. Я трижды проверила, взяла ли документы, влажные салфетки, воду, запасную футболку для младшего, зарядку, печенье, таблетку от головы и остатки разума. Кеша, разумеется, ехал с нами. Как независимый инспектор.

Когда мы вышли из дома, дождя не было, но воздух был таким сырым, будто город всю ночь плакал в подушку. Дорога заняла почти час. Я вела машину и чувствовала, как напряжение сидит у меня между лопаток, как слишком туго завязанный узел.

Степан сначала болтал без остановки — о том, что Кеша в новом доме будет спать на отдельной подушке, что динозавры не любят брокколи и что, если у дяди Виктора есть бассейн, туда нельзя пускать игрушки с наклейками, “потому что они размокают и потом врут”. Что именно начинают врать размокшие наклейки, он не уточнил. Возможно, у динозавров свои секреты.

Захар молчал почти всю дорогу. Сидел в наушниках, глядя в окно, и только иногда косился на меня так, будто пытался понять, когда именно его мать окончательно вступила на территорию сомнительных решений.