Я не удержалась и сухо сказала:

— Это очень возбуждающее хобби.

И вот тогда он улыбнулся. Не вежливо, не светски, не уголком губ, как улыбаются люди, которые берегут мимику для деловых переговоров. По-настоящему. Быстро, неожиданно, почти мальчишески — так, что всё его жёсткое лицо на секунду стало другим. Теплее. Опаснее, если честно.

— Рад, что у вас есть чувство юмора, — сказал он. — Оно вам пригодится.

— Это угроза?

— Пока нет.

Я скрестила руки на груди.

— Вы всегда начинаете знакомство с женщинами как злодей из дорогого сериала?

— Только если женщина собирается подать на меня в суд или послать к чёрту. В вашем случае я ещё не определился, что случится раньше.

Вот ведь самоуверенный.

И, что было особенно неприятно, обаятельный. Самый раздражающий тип мужчин — те, которым хочется не только влепить словесную пощёчину, но и при этом почему-то внимательно слушать, что они скажут дальше.

— Допустим, — сказала я. — И что именно вам нужно от моего дела?

Он не стал тянуть. Это я оценила.

— Ничего от дела. Мне нужны вы.

Тишина в приёмной стала гуще. Где-то щёлкнула клавиатура секретаря. За стеной звякнула чашка. У меня внутри очень медленно поднялась волна усталого бешенства, знакомая каждой женщине, которая не выспалась, перенервничала и вдруг столкнулась с мужчиной, решившим, что можно перейти к сути, не объясняя ничего человеческим языком.

— Пожалуйста, сформулируйте это ещё более пугающе, — сказала я. — А то пока недостаточно.

Кажется, он снова едва сдержал улыбку.

— Хорошо. Мне нужно предложить вам сделку.

— Я не покупаю пылесосы, косметику и религиозные убеждения.

— Я не продаю ничего из этого.

— Уже легче.

Он открыл папку, вынул один лист и подвинул ко мне. Я не взяла. Просто посмотрела. Там были цифры, фамилии, какие-то выписки. И моя — тоже.

— У вас сложная ситуация, Агата, — сказал он спокойно. — Иск о выселении — только начало. Если Вера Павловна пойдёт дальше, она может попытаться оспорить не только ваше право проживания, но и условия опеки, если докажет финансовую нестабильность, отсутствие постоянного жилья и…

— Хватит, — сказала я.

Он замолчал.

Ненавижу, когда чужой человек спокойно и деловито раскладывает твою жизнь по пунктам, как будто речь идёт о ремонте сантехники. Но хуже всего было то, что он не пугал меня специально. Он просто говорил правду.

— Что вы хотите? — повторила я.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И в его взгляде не было ни жалости, ни масляной самцовости, ни дешёвой игры в спасителя. Только расчёт. И ещё что-то, чего я тогда не поняла.

— Я предлагаю вам фиктивный брак сроком на один год, — сказал он. — С полным финансовым обеспечением, жильём, юридической защитой вас и ваших детей. Взамен вы становитесь моей женой на бумаге и поддерживаете образ семьи в течение этого срока.

Несколько секунд я просто смотрела на него.

Потом перевела взгляд на часы у него на запястье. Потом снова на его лицо.

Потом решила, что, возможно, у меня от стресса начались слуховые галлюцинации.

— Простите, — сказала я очень вежливо. — Вы сейчас предложили мне что?

— Фиктивный брак.

— На год.

— Да.

— С вами.

— Желательно.

Я закрыла глаза на секунду. Открыла. Он не исчез.

Жаль.

— Вы псих? — поинтересовалась я.

— В разумных пределах.

— А я, по-вашему, похожа на женщину, которая утром идёт к нотариусу, днём выходит замуж за миллиардера, а вечером покупает себе новое лицо и билет в Швейцарию?

— Во-первых, я не миллиардер, — сказал он сухо. — Во-вторых, лицо у вас и так прекрасное. В-третьих, я понимаю, что предложение звучит безумно.

— Вы правда считаете, что комплимент в середине этого кошмара что-то исправил?

— Нет. Но я люблю точность.

Я уставилась на него, не зная, что хочется сильнее — рассмеяться или схватить сумку и уйти. Но тело, как назло, сидело на месте, потому что в словах этого невозможного человека было то, чего в моей жизни стало критически мало: конкретика.

Конкретика — очень опасная вещь для отчаявшихся людей.

— Зачем вам это? — спросила я.

И тогда он впервые стал по-настоящему серьёзным. Не ледяным, не насмешливым, а просто честным.

— Условие завещания моего отца, — сказал он. — Чтобы получить контрольный пакет акций семейной компании, я должен быть женат и доказать наличие устойчивой семьи до конца года.

— И вы решили, что идеальная кандидатура — вдова с двумя детьми и судебной перспективой скатиться в ад?

— Я решил, что вы не станете играть в любовь и лезть в мою жизнь глубже, чем нужно.

Очень мило.

— То есть я, по-вашему, надёжна, потому что у меня и без вас всё плохо?

— Я думаю, вы надёжны, потому что вы не производите впечатления женщины, которую можно купить блестящими обещаниями. А ещё вы, судя по документам, готовы глотать стекло ради детей. Мне нужны именно такие условия сделки.

— Вы читаете людей по судебным папкам?

— Иногда. Обычно это работает.

Телефон в моей руке вдруг зазвонил так резко, что я вздрогнула. На экране высветилось: Няня.

— Извините, — сказала я и ответила.

Но вместо няни в трубке раздался отчаянный вопль Степана:

— Мама! Мама-а-а! Кеша сломал хвост! Совсем! Он теперь не динозавр, а ящерица!

Я зажмурилась. Виктор смотрел на меня, и в его серых глазах впервые мелькнуло что-то человеческое. Не интерес. Не расчет. Тёплое изумление.

— Стёпа, — сказала я, стараясь не рассмеяться и не расплакаться одновременно. — Я сейчас не могу. Позови тётю Олю.

— Она не умеет лечить попы!

— Это хвост.

— Нет, мама, это попа!

Я прикусила губу. И в этот момент Виктор тихо, совсем тихо хмыкнул.

Потом ещё раз.

А потом улыбнулся — по-настоящему, открыто, с тем редким внезапным теплом, которое делает опасного мужчину ещё опаснее.

— Передайте Кеше, — сказал он негромко, когда я отключилась, — что у меня есть отличный мастер по сложным травмам хвоста.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас шутите про динозавровую попу?

— Я владелец сети клиник. Должен же я с чего-то начинать семейную медицину.

И вот тут, вопреки всему, я рассмеялась.

Тихо. Неверяще. Устало. Но впервые за очень, очень долго — по-настоящему.

А потом поняла, что это плохо.

Потому что если женщина в моей ситуации начинает смеяться рядом с мужчиной, который предлагает ей фиктивный брак, значит, судьба опять задумала что-то очень сомнительное.

И, как обычно, без моего согласия.

Если бы мне кто-нибудь месяц назад сказал, что я буду всерьёз обдумывать предложение фиктивного брака от мужчины с лицом дорогого греха и манерами человека, который привык подписывать чужие судьбы чёрной ручкой Montblanc, я бы посоветовала этому человеку меньше смотреть сериалы и больше бывать на свежем воздухе.

Но вот я сидела в приёмной нотариуса, сжимала телефон так, словно он мог превратиться в аварийный выход, и смотрела на Виктора Соболева. Он сидел напротив слишком спокойно для человека, только что предложившего незнакомой женщине стать его временной женой. На его запястье поблескивали часы — строгие, без вычурности, очень дорогие и такие точные на вид, будто они действительно никогда не врут. И это почему-то бесило особенно сильно. Потому что моя собственная жизнь в последнее время только и делала, что врала: «справимся», «это временно», «хуже не будет».

Хуже, как выяснилось, всегда может быть. У судьбы вообще богатая фантазия и дурное чувство юмора.

— Нет, — сказала я наконец.

Виктор даже не моргнул.

— Я ещё не договорил.

— А я уже отказалась.

— Вы отказались на эмоциях.

— На опыте, — поправила я. — Это надёжнее.

Секретарь за стойкой делала вид, что не прислушивается. Делала плохо. Я видела, как она печатает в компьютере с лицом человека, который внутренне уже завёл телеграм-канал «Шокирующие сделки в нотариальной конторе». Где-то в глубине коридора скрипнула дверь. Я почти физически ощущала, как день собирается стать ещё хуже, и это было даже обидно: вроде бы лимит плохих сюрпризов на неделю я уже исчерпала, но жизнь, как опытный кассир, пробивала новые.