Он всегда понимает больше, чем делает вид.

В больнице всегда пахнет так, будто жизнь и смерть здесь работают посменно, но не разговаривают друг с другом.

Я лежу и смотрю в потолок, как идиот. У потолка, между прочим, лицо человека, которому давно плевать на чужие мучения. Белый. Ровный. Усталый. Вот бы и мне так. А я не умею ровно. Никогда не умел.

Врачи сказали, что со мной “всё не критично”. Это их любимая фраза, если надо не испугать пациента, но и не обнадёжить слишком сильно. Не критично. Просто слабость. Просто давление. Просто надо меньше пить, меньше психовать, больше спать, желательно ещё иметь новую нервную систему и другую жизнь. Пустяки.

Я знаю, что со мной не так.

Не диагноз. Не бумажками. Глубже.

Со мной всю жизнь что-то было не так. Слишком злой. Слишком быстрый. Слишком шумный внутри. Когда люблю — хватаю так, будто человек сейчас исчезнет. Когда боюсь — ору. Когда стыдно — пью. Когда счастлив — тоже пью, потому что как иначе выдержать, что мне вообще бывает хорошо?

Агата говорила:

— Ты не умеешь жить спокойно.

Я смеялся:

— Зато умею ярко.

Дурак.

Я всегда всё превращал в пожар. Даже любовь.

А любил я её, между прочим, по-настоящему. До тошноты. До нежности в груди, от которой хотелось курить на балконе и смотреть в ночь, как нормальный мужчина из плохого сериала. Она заходила на кухню сонная, в старой футболке, злая, потому что я опять не купил хлеб, а мне уже хотелось обнять её и попросить прощения за всё заранее, лет на десять вперёд.

Только любовь — это не когда тебе хочется. Любовь — это когда ты умеешь не ломать.

Вот тут я и провалился.

Захар родился с моим взглядом и её мозгами. Очень невыгодное сочетание для родителей. Он смотрит так, будто уже всё про тебя понял и теперь просто ждёт, когда ты подтвердишь его теорию своим очередным идиотизмом. Часто подтверждаю. Степан ещё маленький. Он пока думает, что я большой и смешной. Это, наверное, последнее чудо, которое у меня осталось.

Я лежу в палате и думаю не о себе. Хотя должен бы — эгоизм всегда был моей сильной стороной. Но нет. Думаю о них. О том, как Агата иногда поджимает губы, когда устала, но не хочет ругаться. О том, как Захар надевает наушники, если мы начинаем спорить. О том, как Степан тянет руки ко мне и орёт “папа!”, будто я достоин этого слова без всяких оговорок.

А я не достоин.

Вот в чём беда.

Возможно, я не умру. Скорее всего, не умру. Но каждый раз, когда сердце колотится как бешеное, а в висках шумит, я вдруг думаю: а если всё? Что я оставлю после себя? Какие воспоминания? Хорошие? Плохие? Или, как обычно, всё вперемешку, чтобы никому не было удобно?

Я прошу ручку и бумагу.

Медсестра смотрит на меня подозрительно, как будто я собираюсь писать завещание на контрабанду алкоголя. А я просто хочу один раз в жизни сказать правду не после скандала, не в пьяном раскаянии, не между делом.

Нормально. На бумаге. Чтобы нельзя было перебить.

Агата.

Уже на первом слове хочется порвать лист и послать всё к чёрту. Потому что писать честно — это как снимать кожу. Особенно если всю жизнь прятался за злостью.

Я знаю, что я не подарок.

Отличное начало. Романтика просто задыхается от восторга.

Но это правда. Я не подарок. Я злой. Пью. Срываюсь. Обещаю исправиться и потом сам же срываю все сроки. Я умею любить так, что женщине рядом то жарко, то страшно, а должно быть спокойно. С детьми я то лучший отец на свете, то тень с перегаром, от которой хочется исчезнуть в своей комнате. Если бы мне дали меня самого со стороны, я бы, может, тоже не обрадовался.

Ты лучшая, что было в моей жизни.

Тут я останавливаюсь.

Потому что это звучит как дешёвое покаяние, а я терпеть не могу дешёвое. Но и враньё терпеть не могу, а значит, приходится оставить.

Она правда лучшая.

Не потому что терпела. Не потому что спасала. А потому что рядом с ней у меня иногда получалось быть тем человеком, которым я сам хотел быть. Ненадолго. Урывками. Но получалось. А потом я всё равно портил. И в этом, пожалуй, вся моя биография в четырёх словах: получалось, а потом портил.

Я пишу дальше.

Прости, что не стал лучше вовремя.

Вот это уже ближе.

Потому что я всё время думал, что успею. Бросить пить — успею. Перестать орать — успею. Стать нормальным отцом — успею. Сказать ей, что люблю, не после скандала, а просто так, на кухне, пока она режет хлеб, — тоже успею.

Время вообще очень подлая штука. Всегда делает вид, что его много. А потом вдруг лежишь под капельницей, смотришь в потолок и понимаешь: если не сейчас, то когда?

Если я умру — не плачь слишком долго.

Плохая фраза. Сразу пахнет пафосом и дешёвым фильмом. Я зачёркиваю “слишком”.

Если я умру — не плачь.

Ещё хуже. Конечно, она будет плакать. Даже если в какой-то момент возненавидит меня совсем, всё равно будет. Потому что мы, чёрт возьми, любили друг друга. Неумело. Криво. Иногда почти разрушительно. Но любили.

Пишу заново.

Если меня не станет, живи. Не из вежливости. Не ради памяти. По-настоящему. Найди кого-то, кто сможет любить вас лучше, чем я умел.

Вот это уже правда.

Горькая, как похмелье в семь утра, но правда.

Потому что есть мужчины, которые умеют быть опорой. Не вспышкой. Не пожаром. Опорой. Я не такой. Я был бурей. Иногда красивой, чаще — разрушительной. И если однажды рядом с ней окажется кто-то спокойнее, надёжнее, взрослее, то это будет не предательство. Это будет справедливость.

Удивительно мерзкое чувство — признавать, что женщине, которую любишь, будет лучше с кем-то другим.

Но, кажется, взрослость начинается где-то здесь.

Под всем этим.

Где уже не “я, я, я”, а “пусть у них будет хорошо, даже если без меня”.

Я дописываю последнюю строку.

Я буду смотреть. И если там, где я окажусь, дают по морде за прошлые грехи — я даже спорить не стану.

Вот теперь похоже на меня.

Почти смешно. Почти честно. Почти не стыдно.

Складываю письмо и не отправляю.

Почему?

Да потому что трус.

Потому что если она это прочитает сейчас, ей придётся отвечать. Смотреть на меня иначе. Жалеть, может быть. А жалость я всегда ненавидел сильнее всего. Я хочу, чтобы она ещё хоть немного любила меня живого, а не заранее похороненного в собственной вине.

Так что письмо остаётся у меня.

Пока.

Может, потом отдам.

Может, спрячу.

Может, сожгу.

Может, судьба сама решит за меня, как обычно.

Я закрываю глаза и думаю о ней.

О Захаре.

О Степане.

О том, как смешно было бы увидеть, с кем она однажды станет счастливой, если меня не будет. Надеюсь, мужик будет крепкий. И терпеливый. И чтобы детей любил. И чтобы не пил. И чтобы не орал. И чтобы, если честно, был лучше меня во всём, кроме, может быть, умения смешно жарить картошку.

Да.

Так будет правильно.

Агата заслужила не бурю.

Дом.

КОНЕЦ