Виктор молчал.

Я обняла себя за плечи, как будто это могло собрать меня обратно.

— Я… — слова застревали, цеплялись, не хотели складываться в приличную речь. — Я не знаю, как о нём говорить правильно. Все хотят, чтобы мёртвых любили красиво. Или ненавидели окончательно. А у меня не получается ни то ни другое.

Он не перебивал. Только смотрел. Очень внимательно. Так, как человек смотрит на место, где недавно была открытая рана.

— Я любила его, — сказала я тихо. — Правда любила. Он умел быть… настоящим. Весёлым. Тёплым. Он смешил Захара до икоты. Покупал мне булочки с корицей, потому что говорил, что я сразу становлюсь добрее. Он мог быть таким хорошим, что мне казалось — всё, теперь будет иначе. А потом снова пил. Злился. Орал. Ломал то, что мы только начали склеивать. И я всё время жила между этими двумя Борисами. Между тем, кого любила, и тем, кого боялась.

Голос у меня дрожал. Я ненавидела это. Ненавидела свою жалкость, свою правду, свою усталость.

— Когда он умер, я плакала, — продолжила я. — И мне было больно. Но ещё… ещё дома стало тихо. И мне стало легче. И я до сих пор не могу простить себе это облегчение.

Вот оно. Сказано.

Самая страшная правда всегда звучит удивительно просто.

Виктор поднял руку и очень осторожно убрал мне волосы с лица.

— Тебе не за что себя прощать, — сказал он.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Конечно. Легко сказать. Ты же не я.

— Нет, — ответил он тихо. — Но я вижу, что ты слишком долго несла это одна.

И от этих слов меня снова разорвало.

Я не помню, в какой момент оказалась у него в объятиях. Только помню, как уткнулась лицом ему в шею, как пахло от него теплом и чем-то чуть древесным, как его ладонь легла мне на спину — не требовательно, не собственнически, а просто надёжно. И как вдруг стало можно плакать не в одиночестве.

Это было, пожалуй, самым интимным, что вообще случалось со мной за последние годы. Не секс. Не поцелуи. А то, что рядом с этим мужчиной я вдруг не обязана была быть собранной.

Я подняла голову первой.

Посмотрела на него.

Он был слишком близко.

И в его глазах было то, что уже невозможно было спутать ни с вежливостью, ни с сочувствием, ни с удобной страстью.

Желание. Да.

Но не только.

Что-то глубже. Тише. Страшнее.

— Виктор…

Он не дал мне договорить. Не словами. Взглядом. Почти безнадёжно честным.

Я поцеловала его сама.

Потому что иногда женщине нужен не план, не объяснение и не будущая безопасность, а один-единственный мужчина, который держит её так, будто она не развалится у него в руках.

И в ту ночь я не сказала “одна ночь”.

Потому что уже знала — мы давно врём оба.

А утром всё равно всё испортила жизнь.

Точнее, не жизнь. Его отец.

Виктор ушёл в кабинет раньше всех и вернулся на кухню уже с тем выражением лица, которое я начала узнавать: жёсткое, собранное, слегка ледяное. Будто за пару минут внутри у него снова защёлкнулись все внутренние замки.

— Что случилось? — спросила я, ставя на стол чашки.

— Ничего.

— Врёшь.

Он посмотрел на меня.

— Отец звонил.

— И?

— Ничего.

Вот это “ничего” уже было другим. Коротким. Острым. Неприятным. Тем самым, которое не отвечает, а отталкивает.

Я почувствовала, как внутри сразу всё напряглось.

— Если ты злишься, не обязательно делать вид, что это не так.

— Я не делаю вид.

— Тогда почему говоришь со мной так, будто это я звонила тебе с утра и портила жизнь?

— Агата, не начинай.

— Не начинай что?

Он выдохнул через нос и отвернулся к окну.

Это движение было коротким. Но во мне что-то уже сработало по старой памяти. Точно так же Борис иногда стоял спиной — сначала молчание, потом раздражение, потом голос становился жёстче, чем должен.

Я ненавидела свою реакцию. Ненавидела ещё до того, как осознала её.

— Если ты хочешь быть один, можно сказать нормально, — произнесла я холоднее, чем собиралась.

— Я уже сказал.

— Нет, Виктор. Ты не сказал. Ты оттолкнул.

— Господи, да просто оставь это на пять минут!

Он не крикнул.

Ни разу.

Но голос у него стал таким резким, что чашка в моей руке дрогнула.

И всё.

Тело не интересуют оттенки. Тело помнит не слова, а опасность.

Я вздрогнула и отступила на шаг раньше, чем успела себя остановить.

Виктор замер.

В кухне повисла тишина.

И тут я увидела краем глаза, что в дверях стоит Захар.

Он всё слышал.

И, что гораздо хуже, всё видел.

Его лицо изменилось мгновенно. Закрылось. Потемнело. Стало взрослым и страшно похожим на то выражение, с которым он в детстве молча надевал наушники, когда дома начинало пахнуть скандалом.

Он посмотрел на меня. Потом на Виктора.

— Ты сделал маме больно, — сказал он тихо.

Виктор побледнел.

— Захар…

— Ты такой же, как он.

Я закрыла глаза.

Нет.

Только не это.

Только не так.

Но слова уже были сказаны. И в комнате стало так холодно, будто из прошлого открылась дверь.

Я не повышал голос.

Формально.

Технически.

Юридически.

Поздравляю, Соболев. Можно выдать себе справку о примерном поведении и медаль за то, что не превратился в идиота полностью — лишь на восемьдесят процентов.

Захар стоял в дверях кухни, худой, прямой, с таким выражением лица, будто ему не одиннадцать, не двенадцать и даже не пятнадцать, а вся вечность подросткового презрения к несовершенным взрослым. Только в этот раз под презрением была не привычная колючесть. Боль.

Настоящая. Острая. Детская.

Самая невыносимая разновидность.

— Ты такой же, как он, — повторил он тише, но от этого стало только хуже.

Агата побледнела. Очень. Я видел, как она пытается сразу сделать две вещи: прийти в себя и защитить меня. Абсурдная, невозможная женщина. Даже сейчас, когда от моего резкого тона у неё сработал старый страх, она уже собиралась смягчить удар, разложить по полочкам, объяснить ребёнку, что всё не так.

И это было последней каплей.

Потому что объяснять должен был я.

— Нет, — сказал я.

Захар не двинулся.

— Не ври.

— Я и не вру.

Я медленно поставил чашку на стол. Так осторожно, будто в руках у меня был не фарфор, а остатки ситуации, которую ещё можно спасти, если не делать резких движений.

— Я сделал глупость, — сказал я. — Сорвался. Это правда. Но я не такой, как он.

— Все так говорят, — бросил Захар.

Господи.

Если бы мне нужно было придумать фразу, способную за одну секунду вытащить наружу всё — мою злость на себя, ненависть к отцу, отвращение к любому виду давления и особенно к мужчинам, которые оставляют в детях такой осадок, — лучше бы не получилось.

— Возможно, — ответил я. — Но я не прошу тебя верить на слово.

Захар смотрел на меня не мигая.

— А что тогда?

Я коротко выдохнул.

— Смотреть. Долго. Сколько нужно. И если я хоть раз снова заставлю твою маму так от меня отступить — ты сможешь повторить это ещё раз. Прямо мне в лицо.

Тишина стала почти звенящей.

Агата подняла на меня глаза. В них было столько всего сразу — боль, удивление, любовь, страх, усталость, — что у меня перехватило дыхание.

Захар молчал секунд пять.

Потом сказал:

— Ладно. Виктор. Ты не такой.

Не “простите”.

Не “я был неправ”.

Не детская капитуляция.

Просто маленький, взрослый жест: я пока не верю окончательно, но даю тебе шанс исправить то, что ты только что сломал.

Это было больше, чем я заслужил.

Он ушёл первым.

Агата осталась стоять посреди кухни, скрестив руки так, будто держала саму себя.

Я подошёл не сразу.

— Прости, — сказал я тихо.

Она закрыла глаза. Потом открыла. Посмотрела прямо на меня.

— Я знаю, что ты не хотел.

— Но всё равно сделал.